Бернард Корнуэлл 
Король зимы

Сага о короле Артуре – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=139688
«Король Зимы: роман / Бернард Корнуэлл»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2017
ISBN 978-5-389-13472-0
Аннотация

О короле Артуре, непобедимом вожде бриттов, на Туманном Альбионе было сложено немало героических баллад. Он успешно противостоял завоевателям-саксам, учредил рыцарский орден Круглого стола, за которым все были равны между собой. По легенде, воинской удачей Артур был обязан волшебному мечу – подарку чародея Мерлина, жреца кельтских друидов… И пусть историческая правда погребена в той давней эпохе больших перемен, великого переселения народов и стремительно зарождающихся и исчезающих царств, завеса прошлого приоткрывается перед нами силой писательского таланта Бернарда Корнуэлла.
Южной Британии в VI столетии грозило вторжение германских варваров. Артур, незаконный сын верховного короля, некогда изгнанный отцом за море, возвращается на раздираемую междоусобицами родину, которая перед лицом многочисленных врагов нуждается в союзе мелких королевств. Его может скрепить политический брак Артура с принцессой Кайнвин, но судьба распоряжается иначе…
Первый роман из трилогии о легендарном короле-полководце Артуре, проникнутый духом подлинной Истории.

Бернард Корнуэлл
Король Зимы

Bernard Cornwell
The Winter King
Copyright © 1995 by Bernard Cornwell
All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»
Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина
Карта выполнена Юлией Каташинской

© Л. Яхнин, перевод, 2017
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017
Издательство АЗБУКА®

* * * 

«Король Зимы» – Джуди с любовью

Действующие лица

Агрикола  – гвентский полководец, который служит королю Тевдрику.
Амхар  – незаконный сын Артура.
Анна  – сестра Артура, замужем за королем Будиком Броселиандским.
Артур  – незаконный сын Утера и защитник Мордреда.
Бализ  – древний друид Думнонии.
Бан  – король Беноика, отец Ланселота и Галахада.
Бедвин  – епископ Думнонии, главный советник короля.
Блайддиг  – вождь Беноика.
Борс  – защитник Беноика.
Брохваэль  – король Повиса в послеартуровское время.
Валерин  – вождь Повиса, помолвленный с Гвиневерой.
Галахад  – принц Беноика, брат Ланселота.
Гвендолен  – изгнанная жена Мерлина.
Гвилиддин  – плотник Инис-Видрина.
Гвиневера  – принцесса Хенис-Вирена.
Герайнт  – зависимый принц Думнонии, Хозяин Камней.
Горфиддид  – король Повиса, отец Кунегласа и Кайнвин.
Гриффид ап Аннан  – капитан войска Овейна.
Гудован  – писец Мерлина.
Гундлеус  – король Силурии.
Дафидд ап Груффуд  – переводчик истории Дерфеля.
Дерфель Кадарн  – рассказчик, сакс, опекаемый Мерлином, воин Артура.
Диурнах  – ирландский король Ллейна. (Эта страна раньше называлась Хенис-Вирен.)
Друидан  – карлик, начальник стражи Мерлина.
Игрейна  – королева Повиса, жена Брохваэля.
Игрейна Гвинеддская  – мать Артура, а также Морганы, Анны и Моргаузы.
Иорвет  – друид из Повиса.
Исса  – один из копьеносцев Дерфеля.
Кадваллон  – король Гвинедда.
Кадви  – зависимый король Думнонии, охраняющий границу с Керновом.
Кай  – друг детства Артура, теперь один из его воинов.
Кайнвин  – принцесса Повиса, сестра Кунегласа, дочь Горфиддида.
Каледдин  – давно умерший друид, рукопись которого ищет Мерлин.
Кельвин  – священник, работающий в библиотеке Инис-Требса.
Кердик –  король саксов.
Кулух  – двоюродный брат Артура, один из его воинов.
Кунеглас  – наследный принц Повиса, сын Горфиддида.
Каван  – заместитель Дерфеля.
Ланваль  – заместитель Артура, начальник телохранителей Гвиневеры.
Ланселот  – наследный принц Беноика, сын короля Бана.
Леодеган  – пленный король Хенис-Вирена, отец Гвиневеры.
Ливеллин  – служащий в сокровищнице Думнонии.
Лигессак  – первый начальник телохранителей Мордреда, который служит Гундлеусу.
Линет  – любовница Дерфеля, позднее служанка Гвиневеры.
Лливарх  – второй начальник телохранителей Мордреда.
Лохольт  – незаконный сын Артура, близнец Амхара.
Лэдвис  – любовница Гундлеуса.
Маэльгвин  – монах в Динневраке.
Марк  – король Кернова, отец Тристана.
Мелвас  – король Белга, зависим от Думнонии.
Мерлин  – правитель Авалона, друид.
Моргана  – сестра Артура, одна из жриц Мерлина.
Моргауза  – сестра Артура, жена Лота Лотианского.
Мордред  – король-ребенок Думнонии, Король Зимы.
Морфанс  – один из воинов Артура, прозванный Уродливым.
Мэуриг  – наследный принц Гвента, сын Тевдрика.
Набур  – христианский судья в Дурноварии, узаконенный охранник Мордреда.
Нимуэ  – любовница Мерлина, жрица.
Норвенна  – невестка Утера, мать Мордреда.
Овейн  – великий воин Утера, военачальник Думнонии.
Пеллинор  – сумасшедший король Инис-Видрина.
Ралла  – жена Гвилиддина, кормилица Мордреда.
Саграмор  – нумидиец, командир войска Артура.
Сарлинна  – девочка, выжившая во время резни в Дартмуре.
Себила  – сакская рабыня Морганы.
Сэнсам  – христианский священник и епископ, настоятель монастыря в Динневраке.
Танабурс  – друид Силурии.
Тевдрик  – король Гвента.
Тристан  – наследный принц Кернова.
Тудвал  – монах-послушник в Динневраке.
Утер  – король Думнонии, верховный король Британии, пендрагон.
Хеллед  – принцесса Элмета, жена Кунегласа.
Хигвидд  – слуга Артура.
Хьюэл  – управляющий Мерлина.
Эйллеанн  – любовница Артура, мать его сыновей-близнецов Амхара и Лохольта.
Элейна  – королева Беноика, мать Ланселота.
Элла  – король саксов.
Энгус Макайрем  – ирландский король Деметии, король черных щитов.

Место действия

Абона * – Эйвонмут, Эйвон.
Аква-Сулис * – Бат, Эйвон.
Браногениум * – римская крепость, Лейнтвардин, Херефорд и Вустер.
Бурриум * – столица Тевдрика. Уск, Гвент.
Вента * – Винчестер, Гемпшир.
Глевум * – Глостер.
Динневрак  – монастырь в Повисе.
Дурновария * – Дорчестер, Дорсет.
Дурокобривис * – Данстейбл, Бедфордшир.
Инис-Веир * – остров Ланди.
Инис-Видрин * – Гластонбери, Сомерсет.
Инис-Мон * – Англси.
Инис-Требс * – столица Беноика, Мон-Сен-Мишель, Франция.
Иска * – Эксетер, Девон.
Кар-Долфорвин * – королевский холм Повиса около Ньютона, Повис.
Кар-Кадарн  – королевский холм Думнонии, Саут-Кэдбери-Хилл, Сомерсет.
Кар -Лад  – Ладлоу, Шропшир.
Кар -Маэс  – Уайтшит-Хилл, Мер, Уилтшир.
Кар -Свос * – столица Горфиддида, Карсвос, Повис.
Каллева * – приграничная крепость, Силчестер, Гемпшир.
Камни * – Стоунхендж.
Кориниум * – Сайренчестер, Глостершир.
Коэл -Хилл * – холм Коэла, Херефорд и Вустер.
Кунето * – Милденхолл, Уилтшир.
Линдинис * – римский город, Илчестер, Сомерсет.
Лугг -Вейл * – Мортимерс-Кросс, Херефорд и Вустер.
Магнис * – римский форт, Кенчестер, Херефорд и Вустер.
Май -Дан * – Мейден-Касл, Дорчестер, Дорсет.
Остров Смерти * – Портланд-Билл, Дорсет.
Ратэ * – Лестер.
* Названия мест, отмеченные звездочкой, упоминаются в исторических хрониках.

Часть первая
Дитя зимы

Глава 1

И было это в стране, которая звалась Британией. Епископ Сэнсам, благословенный среди всех святых, живых и почивших, твердит, что сии воспоминания должны быть низринуты в бездонную яму со всеми остальными мерзостями падшего человечества, ибо повествование это о канунах того несчастного времени, когда великая тьма затмила свет нашего Господа Иисуса Христа. Но это жизнь той земли, которую мы называем Ллогр, что означает «потерянные земли», история той страны, которая когда-то была нашей, но которую ныне наши враги называют Англией. Это повесть об Артуре, Полководце, Короле, которого никогда не было, Враге Божьем и, да простят меня Всевышний и епископ Сэнсам, о лучшем из всех, кого я знал в своей жизни. И о том, как мне пришлось оплакивать Артура.
Сегодня холодно. Над мертвенно-бледными холмами нависают сизые облака. Еще до наступления темноты пойдет снег, но Сэнсам наверняка откажет нам в благословенном тепле. Умерщвление плоти – удел святых. Я, конечно, стар теперь, однако Сэнсам – пусть Господь продлит его дни – все же старше, поэтому я не могу, ссылаясь на свой почтенный возраст, без позволения отпереть дровяной амбар. Я знаю, Сэнсам скажет, что наши страдания лишь малая толика тех, что претерпел Господь, и потому мы, шестеро братьев, вынуждены будем спать вполглаза и дрожать от холода, а к утру колодец замерзнет, и брату Маэльгвину придется спускаться в сруб по цепи и разбивать ледяную корку камнем, и только после этого мы сможем напиться.
И все же холод не самая худшая напасть в эту зиму – обледенелые тропы не позволят Игрейне добраться до монастыря. Игрейна – наша королева, супруга короля Брохваэля. Она смуглая и хрупкая, очень юная и неуловимо быстрая, словно солнечный луч в зимний день. Игрейна приходит сюда молиться о том, чтобы ей был дарован сын, но больше времени отдает беседам со мной, чем молитвам, обращенным к Божией Матери и ее благословенному Сыну. Она разговаривает со мной, потому что любит слушать истории об Артуре, и прошлым летом я поведал ей все, что мог вспомнить, а когда не сумел припомнить больше ничего, она принесла мне стопку пергаментных листов, сделанную из рога чернильницу и пучок гусиных перьев. На шлеме Артура тоже были гусиные перья. Эти перья для письма не так велики, не так белы, но вчера я вознес пучок перьев к зимнему небу и на какое-то восхитительно-кощунственное мгновение мне показалось, что под этим венцом из перьев я вижу его лицо. И в то же мгновение дракон и медведь рыком своим потрясли Британию, дабы ужаснуть безбожников с их языческими видениями, а я чихнул и увидел лишь зажатые в кулаке жалкие, едва пригодные для письма перья в ржавых пятнах засохшего гусиного помета. Чернила столь же плохи: просто черная жижа, смесь ламповой сажи и смолы яблони. Правда, пергаменты получше. Они выделаны из шкур ягнят еще древними римлянами и когда-то были покрыты письменами, которые никто из нас прочесть не мог, а женщины Игрейны отлично отскоблили эти шкуры и сделали их снова чистыми и годными для письма. Сэнсам ворчит, мол, было бы лучше, если бы из них сшили башмаки, но выскобленные древние шкуры слишком тонки, их нельзя тачать и латать, к тому же Сэнсам не осмелится обижать Игрейну, ибо таким образом он может потерять дружбу короля Брохваэля. Этот монастырь находится в полудне ходьбы от вражеских копьеносцев, и даже наша жалкая твердыня может соблазнить этих супостатов, понудить их перейти Черную реку, двинуться вверх к холмам и легко достичь долины Динневрак, если только воинам Брохваэля не будет приказано защищать нас. И все же мне кажется, даже желанная благосклонность Брохваэля не сможет примирить Сэнсама с мыслью, что брат Дерфель пишет жизнь Артура, Врага Божьего, и потому нам с Игрейной приходится лгать благословенному святому и толковать ему, будто я перевожу Евангелие Господа нашего Иисуса Христа на язык саксов. Благословенный святой не говорит на языке врагов и читать на нем тоже не умеет, поэтому мы сможем обманывать его достаточно долго, столько, сколько потребуется, чтобы написать эту историю.
А изворачиваться придется, и не раз, ибо прошло совсем немного времени с тех пор, как я начал писать на этих шкурах, а святой Сэнсам наведался ко мне в келью. Он встал у окна, вглядываясь в бледное небо и потирая свои иссохшие руки.
– Люблю холод, – сказал он, зная, что я-то холода не выношу.
– Больше всего он дает себя знать моей потерянной руке, – ответил я кротко.
У меня нет кисти левой руки, и вместо запястья лишь узловатый обрубок, которым я расправляю и прижимаю пергаментный свиток во время писания.
– Любая боль – лишь благое напоминание о крестных муках нашего дорогого Господа.
Других слов от епископа я и не ожидал, а он склонился над столом, взирая на то, что я пишу.
– Скажи мне, что говорят эти значки, Дерфель, – потребовал он.
– Я пишу историю рождения младенца Христа, – тут же солгал я.
Он подозрительно уставился на пергамент, затем ткнул грязным ногтем в свое собственное имя. Некоторые буквы он все же мог разобрать, а его имя, должно быть, бросалось в глаза, как черный ворон на белом снегу. Потом он тоненько захихикал, будто злобный мальчишка, и намотал клок моих седых волос на палец.
– Я не присутствовал при рождении нашего Господа, Дерфель, и все же это мое имя здесь. Ты творишь ересь, исчадие ада?
– Господин, – смиренно пробубнил я, пока он тыкал лицом моим в мое писание, – я начал запись Евангелия с того, что милостью нашего Господа Иисуса Христа и с позволения одного из Его самых праведных святых, благословенного Сэнсама, – и тут я постепенно стал продвигать палец к его имени, – смог я занести на пергамент добрую весть о явлении в наш мир Сына Божьего.
Он потянул палец, выдрал несколько волосков из моей головы и снова отошел к окну.
– Ты – отродье саксонской блудницы, – сказал он, уходя, – а ни одному саксу никогда нельзя доверять. Будь осторожен, сакс, не раздражай меня.
– Милостивый господин, – ответствовал я ему.
Но он даже не остановился, чтобы выслушать меня. А было время, когда он предо мной преклонял колено и целовал мой меч. Но теперь он святой, а я – ничто, всего-навсего самый жалкий из всех грешников. К тому же продрогший грешник, потому что света за нашими стенами мало, кругом серо и мрачно. Очень скоро выпадет первый снег.
И был снег, когда началась история Артура. Это было целую жизнь назад, в последний год правления верховного короля Утера. Этот год, по исчислению римлян, считался 1233-м со дня основания их города, хотя мы в Британии обычно ведем начало лет от Черного года, того самого, когда римляне порубили друидов на Инис-Моне. По этому исчислению история Артура начинается в 420 году. Правда, Сэнсам, пусть Бог благословит его, числит наше время от мига рождения нашего Господа Иисуса Христа, которое, считает он, произошло за 480 зим до того, как приключилось все, о чем я поведаю. Но как бы ни считать годы, случилось это давно, в незапамятные времена, на земле, которая звалась Британией, я был там в то время. И вот как это было.

* * * 

История началась с рождения.
Холодная ночь. Королевство застыло в неверном свете бледной луны.
В зале кричала Норвенна.
Кричала и кричала.
Пробило полночь. Небо было ясным, сухим и блестящим от звезд. Земля промерзла и казалась крепче железа, реки ее были намертво схвачены льдом. Бледная луна – плохое предзнаменование, в ее зловещем свете протяженные западные земли словно обмерли в холодном мерцании. И три дня свет не струился с мрачного неба, не было и оттепели, весь мир лежал в белом безмолвии, кроме деревьев, с которых ветер сдул снег, – они зловеще чернели на фоне укрытой белым саваном земли. Наше дыхание превращалось в пар, но не отрывалось от уст, не отлетало в сторону, потому что безветрие стояло в ту ясную полночь. Земля казалась мертвой, застывшей и неподвижной, будто оставлена была Беленосом, богом солнца, и обречена вечно плыть в бесконечной холодной пустоте между мирами. И был холод, пронизывающий, мертвящий холод. Длинные сосульки свисали с карнизов большого зала Кар-Кадарна и с выгнутых аркой ворот, в которые днем, преодолевая нанесенные зимой высокие сугробы, свита верховного короля доставила принцессу – в это святилище наших правителей. Кар-Кадарн стоял на том месте, где хранился королевский камень; и это вместилище шумных собраний должно было по настоянию верховного короля стать тем единственным местом, где родится его наследник.
Норвенна закричала вновь.
Я никогда не видел рождения ребенка и никогда уже по воле Бога не увижу. Мне довелось видеть жеребенка, появившегося из чрева кобылы. Я наблюдал, как выскальзывают на свет телята, слышал тихий скулеж щенящейся суки и присутствовал при корчах рожающей кошки, но не дано мне было видеть кровь и слизь, которые неизбежно сопровождают предродовые крики женщины. А как кричала Норвенна! Хотя и старалась сдерживаться, как утверждали после женщины. Иногда пронзительные вопли умолкали, и тишина зависала над всей твердыней, и верховный король высвобождал свою тяжелую голову из густого меха и прислушивался так внимательно, словно он затаился в зарослях, а саксы совсем близко. На самом деле он вслушивался в безмолвие и надеялся, что внезапная тишина означает момент рождения и королевство вновь получит желанного наследника. Он прислушивался, и мы улавливали тяжелые хрипы, прерывистое дыхание его невестки, а потом донеслось слабое жалобное похныкивание, и верховный король оживился, будто собрался сказать что-то, но крики снова разорвали тишину, и голова его вновь утонула в меху, лишь глаза беспокойно сверкали из-под надвинутого капюшона.
– Вы не должны быть здесь, на крепостном валу, верховный владыка, – сказал епископ Бедвин.
Утер махнул рукой в перчатке, будто позволяя Бедвину спуститься во внутренний двор, туда, где пылают костры, но сам он, верховный король, Утер, пендрагон Британии, не двинется с места. Он желал оставаться на крепостном валу Кар-Кадарна, откуда мог бы взирать на закованную льдом землю и вглядываться в серое туманное пространство, где таятся демоны, и все же Бедвин прав: верховный король не должен стоять на часах, охраняя твердыню от демонов в эту тяжкую ночь. Утер был старым и больным, однако, несмотря ни на что, безопасность королевства зависела от этого обрюзгшего, немощного тела, от его медленного, угасающего разума. Всего лишь шесть месяцев назад он был крепким и бодрым, но вдруг обрушилось на него известие о смерти наследника. Мордред – самый любимый из его сыновей и единственный, кто испытывал настоящее чувство к невестке короля, своей нареченной, был сражен широким саксонским топориком и истек кровью под холмом Белой Лошади. Эта смерть оставила королевство без наследника. А королевство без наследника – проклятое королевство, но этой ночью по воле Бога вдова Мордреда родит наследника королю Утеру. Только бы это не была девочка, тогда все страдания и боль окажутся напрасными, а королевство будет обречено.
Большая голова Утера вновь высунулась из капюшона, покрытого коркой льда там, где дыхание короля касалось меха.
– Сделано все, что должно, Бедвин? – спросил Утер.
– Все, верховный владыка, все, – сказал епископ Бедвин.
Он был самым доверенным советником короля и так же, как принцесса Норвенна, – христианином. Норвенна, протестуя против того, что забирают ее из теплой римской виллы в соседнем Линдинисе, кричала в лицо свекру, что отправится в Кар-Кадарн только в том случае, если он пообещает близко не подпускать к ней ведьм, что поклоняются старым богам. Она настояла на христианских родах, и Утер, отчаянно жаждавший наследника, согласился. Теперь священники Бедвина пели свои молитвы в комнате рядом с залом, где была разбрызгана святая вода, над кроватью Норвенны висел крест, а другой положили под роженицу.
– Мы молимся благословенной Деве Марии, – объяснил Бедвин, – которая, не опорочив своего девственного тела соитием, стала святой матерью Христа и…
– Довольно! – прорычал Утер.
Верховный король не был христианином и не терпел тех, кто пытался обратить его в эту веру, хотя допускал, что христианский Бог может быть не менее могучим, чем большинство других божеств. Однако события этой ночи подвергли его терпимость непосильным испытаниям.
Именно поэтому я и находился здесь. Тогда я был почти ребенком, отроком на пороге возмужания, безбородым мальчишкой на посылках. Я весь продрог и припал к земле рядом с креслом короля на крепостном валу Кар-Кадарна. Я прибыл из Инис-Видрина, усадьбы Мерлина, что лежала у северного горизонта. Мне было поручено, коли прикажут, пойти и привести Моргану и ее помощниц, ожидавших в грязной лачуге свинопаса у подножия западного вала Кар-Кадарна. Принцесса Норвенна могла призвать хоть Деву Марию в повивальные бабки, это ее дело, но Утер готов был обратиться к помощи своих, старых богов, если этот новый обманет его ожидания.
И христианский Бог оказался бессилен. Крики Норвенны утихали, зато стоны и бессильный плач становились все продолжительнее. Наконец из зала вышла жена епископа Бедвина и, дрожа, опустилась на колени пред стулом верховного короля. Младенец, пролепетала Эллин, не появляется, а мать, опасается она, умирает. Утер отмахнулся от последних ее слов. Мать – ничто, важен был только ребенок, и лишь в том случае, если это мальчик.
– Верховный владыка… – прошептала Эллин, но Утер больше не слушал.
Он постучал по моей голове.
– Ступай, мальчик, – сказал он, и я, отделившись от его тени, скакнул вниз, по ту сторону крепостной стены, и помчался через залитое лунным светом пространство между постройками.
Стражники на западных воротах проводили меня глазами, а я уже скользил и падал на покатом ледяном склоне у западной стены. Скатываясь вниз, я порвал свой плащ о березовый пень и прямиком влетел в торчащий из сугроба куст ежевики. Я ничего не почувствовал, кроме весомой тяжести королевского поручения, лежавшего на моих юных плечах.
– Леди Моргана! – закричал я, приблизившись к лачуге. – Леди Моргана!
Должно быть, она ждала, потому что дверь хижины немедленно распахнулась и лицо Морганы в золотой маске засияло при свете луны.
– Иди! – пронзительно крикнула она. – Иди!
И я повернулся и помчался назад вверх по склону холма, а следом за мной неслась по снегу стайка сирот Мерлина. Они тащили кухонные горшки, которые громыхали при каждом их шаге, а когда склон стал уж очень крутым, им пришлось бросать эти горшки вперед и карабкаться вверх следом за ними. Моргана медленно следовала позади в сопровождении своей рабыни Себилы, несшей амулеты и травы.
– Пусть запалят огонь, Дерфель! – прокричала мне Моргана.
– Огонь! – завопил я, едва, запыхавшийся, ворвался в ворота. – Огонь на крепостные валы! Огонь!
Епископ Бедвин запротестовал, не желая допускать Моргану, но верховный король устремил на своего советника яростный взгляд, и епископ смиренно покорился вере предков. Его священникам и монахам приказали уйти и распорядились втаскивать на крепостные валы обгорелые поленья, подсовывать горящие головни под поленницы дров и хворост, надерганный из плетней, огораживавших лепившиеся к северной стене хижины. Костры поначалу тлели и трещали, а потом полыхнули в ночи яркими языками пламени, и дым повис в воздухе, плотным пологом укрывая внутренность крепости от злых духов, сбивая их с толку и преграждая путь к тому месту, где умирали принцесса и ее нерожденное дитя. Мы, молодые, носились вдоль крепостных валов, с грохотом колотя в горшки, поднимая жуткий шум, который мог отпугнуть, пожалуй, не только злых духов.
– Кричите! – приказал я детям из Инис-Видрина, и они выбегали из каждой лачуги, добавляя свои вопли к нашим.
Стражники били древками копий по щитам, монахи без передышки подкладывали дрова в пылающие священные костры, а мы, все остальные, не умолкая, выкрикивали громкие проклятия злым духам смерти, которые под покровом ночи пытались проскользнуть к умиравшей в родовых муках Норвенне.
Моргана, Себила, Нимуэ и с ними девочка вошли в зал. Норвенна издала истошный вопль, а мы так и не поняли, был ли это крик протеста, направленный против вошедших женщин Мерлина, или же крик боли, которую причинял упрямый младенец, разрывавший ее тело надвое. Крики усилились, когда Моргана принялась выгонять остававшихся внутри христианских служителей. Она вышвырнула на снег оба креста и кинула в огонь пригоршню магической женской травы. Позднее Нимуэ рассказала мне, что они положили во влажную постель железные самородки, чтобы напугать и изгнать уже поселившихся здесь злых духов, и разложили вокруг головы корчившейся от боли женщины семь орлиных камней, чтобы призвать добрых духов, посланцев богов.
Себила, рабыня Морганы, положила в дверях березовую ветку, а другой размахивала над извивавшимся в конвульсиях телом принцессы. Нимуэ припала к земле у двери и мочилась на порог, отгоняя злых фей, потом она налила немного своей мочи в чашку, поднесла к кровати Норвенны и опрыскала ею солому, чтобы злыдни не смогли унести душу ребенка в момент рождения. Моргана, чья золотая маска сверкала в отблесках костра, развела руки Норвенны в стороны и с силой втиснула между грудями принцессы амулет из редкого камня – янтаря. Маленькая девочка, одна из сирот, пригретых Мерлином, в ужасе замерла у изножья кровати.
Дым от костров застилал звезды. В окрестных лесах выли звери, разбуженные шумом и криками людей, а верховный король тем временем воздевал очи к умиравшей луне и молил богов простить ему, что призвал Моргану слишком поздно. Моргана была родной дочерью Утера, первой из четырех внебрачных детей, которых верховный король прижил от Игрейны Гвинеддской. Утер желал бы, чтобы здесь сейчас был Мерлин, но тот исчез уже несколько месяцев назад, ушел в никуда, пропал, казалось, навсегда, и Моргана, научившаяся у него своим искусствам, заменила Мерлина этой холодной ночью, в которой мы грохотали горшками, стукая их друг о друга, кричали до хрипоты, дабы выгнать злобных духов из Кар-Кадарна. Даже дряхлый Утер включился в эту суматоху, хотя глухой звук ударов его посоха о каменный выступ крепостного вала тонул в какофонии шума, грохота и криков. Епископ Бедвин стоял на коленях, истово бормоча молитвы, а его жена, изгнанная из комнаты роженицы, в голос плакала, выла и призывала милостивого христианского Бога простить языческих ведьм.
Но как раз ведьмовство и помогло: ребенок родился, вышел на свет живым.
Крик Норвенны в момент рождения был страшнее всех предыдущих. Пронзительный визг животного, отданного на заклание; стенание, которое могло заставить рыдать небо. Позже Нимуэ рассказала мне, что Моргана, не обращая внимания на вопившую от боли роженицу, сунула руку в родильный канал и силой вытянула ребенка на свет. Ребенок вышел из обессилевшей от мучений матери окровавленным, и Моргана приказала испуганной девочке поднять дитя вверх и держать, пока Нимуэ перевязывала и перекусывала пуповину. По поверью, новорожденного в первый момент должна была держать девственница, потому и взяли сюда эту маленькую девочку. Но она была так испугана, что не хотела приближаться к влажной от крови соломе, на которой теперь тяжело дышала Норвенна и лежал окровавленный, неподвижный, словно неживой, комок.
– Подними его! – властно крикнула Моргана.
Но девочка разразилась слезами, и Нимуэ пришлось самой сдернуть младенца с кровати и прочистить ему рот, чтобы в грудь новорожденного вошел первый живительный вдох.
А предзнаменования были дурными. Луна, окруженная бледным ореолом, таяла, и девственница отшатнулась от ребенка, который наконец издал громкий крик. Утер услышал этот крик, и я близко видел его устремленные в небо глаза, когда он молился богам, чтобы даровали ему младенца-мальчика.
– Мне пойти? – нерешительно спросил епископ Бедвин.
– Иди, – резко ответил Утер.
И грузный епископ, подхватив подол своего длинного одеяния, пополз вниз по приставной деревянной лестнице, а потом долго бежал по утоптанному снегу внутреннего двора к дверям зала. Но не вошел, а постоял несколько секунд и побежал назад к крепостному валу, суматошно размахивая руками.
– Добрые известия, верховный владыка, добрые вести! – выкрикивал Бедвин, неуклюже карабкаясь вверх по лестнице. – Благие вести!
– Мальчик, – догадался Утер, словно выдохнув это долгожданное слово.
– Мальчик! – радостно подтвердил Бедвин. – Прекрасный мальчик!
Я распластался у ног верховного короля и видел, как слезы показались в его устремленных в небо глазах.
– Наследник, – удивленно проговорил Утер, будто все еще не осмеливаясь поверить, что боги были к нему благосклонны. Он смахнул слезы рукой в меховой перчатке. – Королевство спасено, Бедвин, – глухо сказал он.
– Хвала Господу, верховный владыка, оно в безопасности, – молитвенно произнес епископ.
– Мальчик, – сказал Утер, и вдруг его огромное тело сотряслось от ужасного кашля. Справившись с приступом, он еще долго тяжело дышал. – Мальчик, – повторил он, выравнивая дыхание.
Спустя некоторое время явилась Моргана. Она ловко взобралась по приставной лестнице, с размаху упала ничком и распростерла свое плотное короткое тело перед верховным королем. Золотая маска ее поблескивала и чуть скособочилась, словно скривилась от страха и ужаса. Утер дотронулся до плеча женщины кончиком посоха.
– Встань, Моргана, – сказал он и запустил руку под свой плащ в поисках золотой броши, которой собирался наградить ее.
Но Моргана не двинулась.
– Мальчик искалечен, – зловеще произнесла она. – У него кривая нога.
Я заметил, как Бедвин испуганно начертал в воздухе крест, потому что принц-калека явился самым страшным несчастьем этой холодной, полной худших предзнаменований ночи.
– Насколько крива? – спросил Утер.
– Только ступня, – ответила Моргана резким голосом. – Вся нога не повреждена, великий владыка, но принц никогда не будет бегать.
Из глубины просторного мехового плаща послышалось мелкое хихиканье.
– Короли не бегают, Моргана, они шествуют, они восседают на троне, они ездят верхом, и они вознаграждают своих преданных и честных слуг. Возьми золото.
Он протянул ей брошь. Это был весомый, тускло поблескивавший талисман Утера – золотой дракон.
Но Моргана все еще не решалась принять дар.
– Этот мальчик – последний ребенок, которого может выносить Норвенна, верховный владыка, – предупредила она. – Мы сожгли послед и ни звука не услышали.
Послед всегда кидали в огонь, чтобы по отрывистому хлопку сгорающей плоти определить, сколько еще детей родит мать.
– Я внимательно слушала, – сказала Моргана, – он был безгласен.
– Боги желают, чтобы он молчал, – хмуро проговорил Утер. – Мой сын мертв, – мрачно продолжал он, – так кто же может дать Норвенне другого младенца?
Моргана немного помолчала.
– Вы, верховный владыка? – наконец произнесла она.
Этот полувопрос вызвал у короля смешок, он захихикал, потом зашелся смехом, который сменился мучительным приступом кашля, заставившим Утера согнуться от сильной боли в легких. Кашель утих, но тело его содрогнулось, когда он покачал головой:
– Единственной обязанностью Норвенны было разродиться младенцем-мальчиком, Моргана, и это она совершила. Наша обязанность – защитить его.
– Всей мощью Думнонии, – с жаром добавил Бедвин.
– Новорожденные легко умирают, – предупредила Моргана, охолаживая мрачным тоном обоих мужчин.
– Только не этот! – свирепо выдохнул Утер. – Не этот. Он прибудет к тебе в Инис-Видрин, и ты, Моргана, соберешь все свое умение, чтобы он жил. Возьми брошь.
Наконец Моргана приняла золотого дракона. Калека-младенец все еще плакал, его мать протяжно стонала, но вдоль крепостных валов Кар-Кадарна уже ликовали мальчишки-колотильщики и костровые, радуясь тому, что в нашем королевстве опять есть наследник. В Думнонии появился наследный принц, а рождение наследного принца означает великий пир и щедрые дары. Напитанную кровью солому с кровати роженицы вынесли из зала и кинули в пылающий костер, и огненные языки взметнулись высоко в небо. Ребенок родился; все, что ему теперь нужно, – это имя. Сомнений, какое будет имя, не было. Никаких. Утер поднялся с кресла и высился на стене Кар-Кадарна – огромный и суровый, готовый произнести имя своего новорожденного внука, имя наследника, имя наследного принца королевства. Рожденный зимой младенец будет назван именем своего отца.
Мордред – вот как его будут звать.

Глава 2

Норвенну и младенца привезли к нам в Инис-Видрин в телеге, запряженной быком. Стоя на подветренной стороне Тора, я наблюдал, как больную мать и ее ребенка-калеку понесли на холщовой подстилке вверх по тропинке к частоколу. Морозный воздух леденил легкие, и Норвенна, которую вместе со спеленатым ребенком проносили через ворота Инис-Видрина, тихо хныкала.
Вот так Мордред, наследный принц Думнонии, прибыл в королевство Мерлина.
Инис-Видрин, что значит «стеклянный остров», был не островом, а скорее выдававшимся в море высокогорным мысом, окруженным мелкими бухтами, заросшими ивами, осокой и камышом. Дичи и рыбы водилось достаточно. А в береговых карьерах добывались глина и известняк. На илистых приливных берегах были проложены деревянные колеи, на которых неосторожные путники нередко тонули, застигнутые западным ветром, гнавшим приливную волну. На западе, за протяженными зелеными полями, начинались яблоневые сады, а на севере, в заливных лугах, окаймленных холмами, паслись стада коров и овец. И сердцем этой обильной земли был Инис-Видрин.
Звалась эта страна Авалон, и правил ею Мерлин, а прежде – его отец и отец его отца. И каждый житель, будь то крепостной или раб, работал на Мерлина, давая ему богатство и свободу по-прежнему оставаться друидом. Когда-то Британия была землей друидов, но римляне истребили почти всех, и даже теперь, когда взросло два поколения без римского владычества, осталась лишь горстка старых жрецов. Христианство затопило старую веру, как несомая ветром волна укрывает прибрежный камыш, топя его на дне – прибежище демонов.
Среди скопления поросших травой пологих холмов Тор возвышался своей скалистой короной, на которой и был построен дом Мерлина. Вокруг него теснились мелкие строения, окруженные деревянным частоколом. По древним террасам, устроенным еще до прихода римлян, вилась узкая тропинка, своими сложными извивами сбивая с толку злых духов и приводя к Мерлину тех из людей, кто стремился на вершину Тора в поисках исцеления или пророчества. Зато две другие тропинки открыто сбегали по склонам Тора – на восток, к земляной насыпи, и на запад, в сторону морских ворот, к населенной рыбаками, корзинщиками и пастухами деревеньке, что притулилась у подножия холма. Эти две тропы защищались от злых духов ежедневными молитвами и колдовскими амулетами.
Моргана предпочитала западную тропу, потому что она вела не только в деревню, но и к христианскому храму. Христиане пришли в Инис-Видрин вместе с римлянами еще при прадедушке Мерлина, и с тех пор никто и ничто не могло их выжить отсюда. Мы, дети, поощряемые взрослыми, кидались в монахов камнями, швыряли комья навоза через частокол монастыря, насмехались над пилигримами, что торопливо проскальзывали в плетеные ворота к каменной церкви, построенной еще римлянами. Они поклонялись какому-то колючему кусту. Мерлин как-то высадил на Торе подобный куст, и мы, кривляясь, пели и плясали вокруг него. Христиане грозили, что нас поразит их Бог, но ничего так и не произошло. В конце концов мы сожгли наш терновник и пепел его подмешали в поросячью еду. И снова христианский Бог нас не тронул. Христиане твердили, что их терновник принес в Инис-Видрин чужеземец, который видел самого христианского Бога, прибитого гвоздями к дереву. В те далекие дни я тоже, да простит меня Господь, насмехался над подобными россказнями. Да и теперь я знаю, что наш терновый куст вовсе не тот священный терновник, который вырос из посоха Иосифа Аримафейского, потому что еще в детстве видел, как однажды ночью монахи выкапывали засохший куст и заменяли его новым, росшим у ограды. Этот несчастный терновник постоянно сох, отягощенный тряпочками, привязанными к нему пилигримами. И все же благодаря священному кусту монахи здорово обогащались, жирея от щедрых даров паломников.
Пользуясь благосклонностью Норвенны, монахи все чаще проникали за наш частокол и даже притаскивали своих молящихся в самое сердце твердыни Мерлина. Сама принцесса Норвенна оставалась яростной христианкой, несмотря на то что Дева Мария так и не помогла ей благополучно разрешиться от бремени. Мерлин наверняка не позволил бы вводить монахов в ограду, но его к тому времени уже больше года не было в Инис-Видрине, и жизнь наша текла без него.
Странная это была жизнь. Мерлин окружил себя целой толпой калек, уродов и бесноватых. Распоряжался его домашним хозяйством карлик Друидан, который был одновременно и начальником стражи. Ростом с пятилетнего ребенка, этот карлик свирепостью превосходил всякого и рядился в ножные латы, шлем, воинский плащ и обвешивался оружием. Он исходил злобой, но мстил не судьбе, что сыграла с ним такую шутку, а тем, кто был еще слабее, – сиротам, которых Мерлин привечал. Карлик преследовал девушек, но, когда попытался затащить в постель Нимуэ, получил хорошую трепку от Мерлина, который порвал ему уши, рассек губу и подбил оба глаза. Стражники, отданные под начало Друидану, были или хромыми, или слепыми, или просто сумасшедшими. Но никто не был настолько безумен, чтобы любить карлика.
Нимуэ, подружка и спутница моего детства, была ирландкой. А ирландцы никогда не жили под игом римлян и оттого считали себя лучшими из бриттов и позволяли себе грабить и порабощать остальных обитателей нашей суши. Кабы не ужасные саксы, мы могли бы считать ирландцев худшим племенем. Нимуэ похитили во время набега Утера на ирландское поселение в Деметии, что за морем. Когда корабль с пленниками уже возвращался в Думнонию, налетел великий ураган, и погибли все, кроме Нимуэ. Говорили, что она даже вышла из моря совершенно сухой. По словам Мерлина, это был знак, что ее любит Манавидан, бог моря, хотя сама Нимуэ твердила, будто ее спасла могущественная богиня Дона. Своенравная и любознательная Нимуэ всегда поступала по-своему. Но когда минуло тринадцать лет со дня ее появления и Мерлин приказал ей лечь к нему в постель, она вдруг легко покорилась, будто всегда знала, что именно эта судьба ей уготована. Так она стала второй среди важных персон в Инис-Видрине.
Впрочем, Моргана не собиралась уступать ей первенство. Из всех странных существ, окружавших Мерлина, Моргана слыла самой уродливой. Вдова в тридцать лет, Моргана была рождения самого высокого – первая из четырех детей верховного короля Утера и Игрейны Гвинеддской. Сам Артур приходился ей братом, а при таком родстве любой мужчина готов был сразиться с силами потустороннего мира ради руки могущественной вдовы. Но, к несчастью, дом, в котором Моргана проводила свою первую брачную ночь, был охвачен пожаром. Молодой муж сгорел, а ее саму пламя изуродовало – сожрало левое ухо, выжгло левый глаз, съело волосы с левой стороны головы, искалечило левые руку и ногу. Как говорила мне Нимуэ, вся левая половина тела Морганы скукожилась, будто сгнившее яблоко. И все же эта пришелица из ночных кошмаров для Мерлина оставалась высокородной леди. Он посвятил ее в тайны предсказаний и приказал златокузнецу верховного короля выковать для нее золотую маску. В этой маске, сделанной наподобие шлема, гравированного изображениями драконов и лика рогатого бога Цернунна, покровителя Мерлина, было оставлено отверстие для ее единственного глаза и щель для искривленного рта. Златоликая Моргана, постоянно закутанная в черный плащ, в черной перчатке на левой иссохшей руке, слыла великой целительницей, обладавшей к тому же и даром предсказания. Но ко всему прочему она обладала самым ужасным характером.
Себила, рабыня Морганы, была, напротив, девушкой редкой красоты с копной светло-золотых вьющихся волос. Ее, уроженку племени саксов, захватили в плен при одном из набегов и целый сезон насиловали всем военным отрядом. В Инис-Видрине она появилась полоумной, невнятно бормочущей нищенкой, и Моргана излечила ее, вернув девушке разум. Однако так и не смогла излечить ее от страха и покорности. Бедняжка ложилась с любым, кто грозил ей, и потому рожала год за годом златовласых младенцев, редкие из которых выживали. Впрочем, выживших Мерлин продавал в рабство.
Я тоже был саксом и мог говорить с Себилой на языке моей матери. Мне, как и ей, была уготована судьба раба. Когда я был малышом, ростом меньше карлика Друидана, отряд бриттов под водительством короля Гундлеуса Силурского захватил наше селение. Мать мою изнасиловали, а меня потащили к яме смерти, где друид Силурии Танабурс должен был принести в жертву богу Белу дюжину пленников. О, как мне памятна эта ночь: языки пламени, дикие вопли, пьяные выкрики и пляски и тот страшный миг, когда Танабурс швырнул меня в черную бездонную яму. Я вышел из ямы смерти так же легко, как Нимуэ из морской пучины, и Мерлин, нашедший меня, посчитал, будто я дитя Бела, взял в свой дом и дал мне имя Дерфель, позволив расти свободным.
В Торе было немало детей, подобно мне спасенных богами. Мерлин хотел вырастить из нас друидов и жриц, которые помогут ему возродить подлинную религию в испорченной римлянами Британии. Но времени на наше обучение у него никогда не оказывалось, и, вырастая, мальчики становились крестьянами и рыбаками, а девочки – просто женами. Лишь Нимуэ, казалось, была отмечена богами и обещала стать настоящей жрицей. Я же мечтал о судьбе воина.
Пеллинор, самый любимый из питомцев Мерлина, вложил в меня эту мечту. Он был королем, но саксы похитили его земли, отняли у него глаза, а боги взяли разум. Его бы отправили на Остров Смерти, прибежище всех бесноватых, но Мерлин оставил Пеллинора на Торе, приказав поселить в загоне со свиньями Друидана. Голый, с длинными, доходящими до колен белыми волосами и пустыми, постоянно слезящимися глазницами, несчастный громко выкрикивал бессвязные слова, жалуясь вселенной на свою горькую долю, а Мерлин вышелушивал из его сумасшедшего бреда послания богов. Все страшились неукротимо дикого и бешеного Пеллинора, который однажды зажарил и сожрал одного из детей Себилы, но меня по странности он любил и часто рассказывал вполне связно истории о битвах и диких охотах. Мне он вовсе не казался сумасшедшим и никогда не причинял вреда, как, кстати, и моей подружке Нимуэ. Мерлин объяснял это тем, что мы были детьми, которых особенно возлюбил Бел.
Зато Гвендолен, старая и беззубая жена Мерлина, нас ненавидела. Как и Моргана, она была чародейкой, знала волшебные травы и умела ворожить, но лицо ее было обезображено болезнью. Мерлин покинул Гвендолен задолго до моего появления в Торе, в те времена, которые называли дурными, ибо именно тогда Мерлин вернулся из северного похода почти лишившимся разума и твердости духа. Он поселил ее в маленькой хижине у самого частокола, где она и проводила дни, проклиная мужа и творя против него злобные заклинания. Она ненавидела всех, но больше всего Друидана, на которого нередко нападала с раскаленным вертелом, а он, бедняга, улепетывал, петляя между хижинами. А мы, жестокие дети, подстрекали старуху криками, требуя крови карлика.
Из моего описания место, куда прибыла Норвенна с наследником, может показаться ужасным, однако Инис-Видрин, наш Стеклянный Остров, был отличным убежищем, где под покровительством Мерлина мы росли свободными детьми, мало работали и много веселились.
Норвенна явилась зимой, когда болота Авалона поблескивали подо льдом. В Инис-Видрине жил плотник Гвилиддин, у которого был мальчик-младенец, и его жена Ралла стала кормилицей Мордреда. Несмотря на увечную ногу, принц рос на ее молоке сильным и здоровым. Да и Норвенна поправилась, как только холода ослабли, и с наступлением священной весны у подножия Тора зацвели подснежники. Моргана и Гвендолен поили ее заговорными отварами, монахи молились, и болезнь наконец отступила. Каждую неделю к верховному королю отправляли вестника с новостями о здоровье наследного принца, и каждая новость награждалась золотым слитком, рогом соли или флягой вина, которую Друидан неизменно воровал.
Мерлин все не появлялся, и Тор без него казался пустынным, хотя жизнь и продолжалась. Надо было наполнять кладовые, уничтожать крыс, заготавливать дрова и трижды в день таскать воду из источника у подножия холма. Хьюэл, управляющий, объезжал поместья, собирая подати с каждой семьи, а писец Гудован подсчитывал доходы. Именно Гудован научил меня писать и читать, хотя я поначалу сопротивлялся, считая это дело неподходящим для воина. Но Нимуэ настояла:
– Ты остался без отца и должен будешь сам прокладывать себе дорогу.
– Я хочу быть солдатом.
– Ты и станешь им, – обещала она, – но прежде выучись писать и читать.
И такова была ее власть надо мной, что я покорился.
Зато управляющий Хьюэл обучал меня драке. Он орудовал обыкновенной палкой, но удар этой крестьянской дубинки не уступал мечу и копью воина. Хьюэл, который до того, как лишился ноги от топора сакса, был знаменитым воином в отряде Утера, заставлял меня упражняться, пока руки мои не стали достаточно сильными, чтобы владеть тяжелым мечом так же споро, как палкой. Большинство воинов, говорил Хьюэл, полагаются лишь на грубую силу и бодрящий медовый напиток и могут единым ударом свалить быка, но человек с головой всегда имеет в запасе хитрый удар, который сразит безмозглую скотину.
– Я был пьян, – признался он, – когда Охтха-сакс отсек мне ногу. А ты, парень, давай работай! Быстрее! Твой меч должен слепить как молния. Еще быстрее!
Первыми плоды его уроков вкусили сыновья монахов из нижнего селения Инис-Видрина. Они завидовали нам, свободным детям Тора, которые бездельничали, в то время как те трудились дотемна, ненавидели нас и при случае пытались побить. Как-то я своей палкой измочалил до крови троих христиан. Эту победу я приписал благосклонности богов, которые дали мне силу, но Хьюэл высек меня, приговаривая, что никогда не надо нападать на того, кто ниже и слабее тебя, хотя, я думаю, он все же был доволен, потому что на следующий день взял меня с собой на охоту, и я убил своего первого кабана настоящим мужским копьем. Это случилось в туманной чаще у реки Кэм, и было мне тогда всего двенадцать лет от роду. Хьюэл измазал мне лицо кабаньей кровью и дал клыки для ожерелья, а тушу отнес в храм бога солнца Митры, где устроил пир в честь этого покровителя воинов. Как-нибудь, пообещал Хьюэл, когда я отращу бороду и убью в бою первого сакса, меня тоже допустят на пир. И три года спустя я все еще мечтал убить сакса. Может удивить, что я, юноша-сакс, был столь ревностным бриттом, но с самого раннего детства я воспитывался среди бриттов, и мои друзья, любовь, все слышанные истории, мечты и даже сны были бриттскими.
С прибытием Мордреда и его матери на Торе стало многолюдно. Норвенна привела не только служанок, но и целую когорту воинов, которые должны были охранять наследника. Мы спали вповалку, по четверо-пятеро в хижине. Во внутренние комнаты Мерлина позволено было входить лишь Нимуэ. Норвенна и ее прислужницы жили в самом доме, который был наполнен дымом от двух костров, горевших день и ночь. Дом был прочный, на дубовых сваях, с оштукатуренными плетеными стенами и тростниковой крышей. Комнаты Мерлина отделялись ивовой оштукатуренной перегородкой с единственной маленькой дверью. Над домом возвышалась деревянная башня Мерлина, самая высокая на Торе. То, что происходило в башне, знали лишь сам Мерлин, Моргана и Нимуэ. Поговаривали, что башня Мерлина битком набита сокровищами, добытыми из курганов древних людей.
Начальником стражи Мордреда был христианин Лигессак, высокий, худой, прожорливый человек, умевший на расстоянии пятидесяти шагов расщепить стрелой веточку. Он учил меня кое-чему, когда был трезв, но чаще любил играть в азартные игры с другими взрослыми. Он-то и поведал мне историю смерти принца Мордреда и причину гнева верховного короля, который проклял Артура.
– Вины Артура здесь не было, – сказал Лигессак, кидая на доску игральные кости. – Шестерка!
– Удваиваю, – вступил в игру другой стражник принца, Менв, с грохотом кидая камень.
Лигессак проиграл и послал Менва за своим кошельком, а сам продолжал рассказывать о том, как Утер вызвал Артура из Арморики на помощь – сражаться против огромной армии саксов, вторгшихся в наши земли.
– У Артура не оказалось достаточного количества кораблей, чтобы погрузить на них людей с лошадьми, но это его не остановило. Он заманил этих ублюдков-саксов в ловушку в долине Белой Лошади, – толковал Лигессак. – Но Мордред решил, что справится и без Артура. Не желал делиться почестями и добычей. – Лигессак понизил голос: – Мордред был пьян, а его люди бахвалились, что каждый голыми руками положит десяток саксов. Мы должны были ждать Артура, но принц приказал атаковать.
– Ты там был! – с восторгом воскликнул я.
– Вместе с Мордредом, – кивнул он. – Бог мой, как они сражались! Их воины кромсали нас мечами и топорами. Их барабаны грохотали, их колдуны завывали. У меня кончились стрелы, и я работал копьем. Осталось нас не более двадцати из пяти десятков. Наше знамя с драконом досталось врагу. Мордред истекал кровью. И тут появились люди Артура. – Он печально покачал головой. – Барды теперь поют, что Мордред залил землю кровью саксов. Не верь, парень. Это был Артур. Он вернул знамя, перебил колдунов, сжег военные барабаны и преследовал оставшихся в живых до самого заката. И это он при свете луны убил их военачальника Эдви. Саксы теперь притихли не потому, что их побил Мордред. Они думают, мальчик, что Артур вернулся в Британию.
– Но он не вернулся, – сказал я мрачно.
– Верховный король не желает. – Лигессак огляделся, опасаясь, что его услышат. – Верховный король считает, что Артур хотел смерти Мордреда, чтобы стать королем. Но это неправда, Артур не такой.
– А какой он? – спросил я.
Лигессак увидел возвращавшегося Менва и предупредил меня:
– Тшш! Ни слова, мальчик.
Об этом болтали много, но Лигессак был первым, кто утверждал, будто сам был при битве в долине Белой Лошади. Много позже я решил, что он наплел мне все это, чтобы поразить воображение доверчивого мальчика. Но в одном он не соврал. Мордред и впрямь был пьяным дураком. Победителем был Артур, но Утер все равно отослал его за море. Они оба были сыновьями Утера. Только Мордред – любимчик и подлинный наследник, а Артур – выскочка-бастард. Но для жителей Думнонии этот бастард оставался надеждой страны и тем молодым воином, который спасет нас от саксов и возвратит Ллогр, Потерянные Земли.
Вторая половина зимы была мягкой. Волков видели только за земляной стеной, но ни один не подошел близко к Тору. Вскоре мы начали готовиться к большому весеннему празднику Бельтен с его пылающими кострами и полуночными пирами. Но вдруг сильное волнение потрясло Тор.
Прибыл Гундлеус Силурский.
Первым появился епископ Бедвин, доверенное лицо Утера. Из дома выдворили служанок Норвенны, а полы устлали ткаными коврами. Поначалу мы решили, что приедет сам Утер, но на земляном валу появилось знамя, и на нем был вышит не дракон Утера, а лиса Гундлеуса. Ранним утром у подножия Тора спешились всадники. Ветер трепал их плащи и обтрепанные знамена с ненавистной мне лисьей маской.
– Что это? – спросила стоявшая рядом со мной на восточной сторожевой платформе Нимуэ.
– Знамя Гундлеуса, – ответил я и увидел удивление в глазах Нимуэ, потому что Гундлеус был королем Силурии и союзником Горфиддида Повисского, заклятого врага Думнонии. – Он взял мою мать, а его друид швырнул меня в яму смерти.
Я плюнул в сторону дюжины поднимавшихся на Тор мужчин. Среди них был Танабурс, друид Гундлеуса и мой злой дух. Этот высокий старик с заплетенной в косички белой бородой и длинными белыми волосами, сбритыми на лбу, как это делали друиды и христианские священники, вдруг на середине склона скинул плащ и начал охранный танец на тот случай, если Мерлин заклял ворота. Нимуэ, глядя на скачущего старика, тоже сплюнула и побежала к дому Мерлина. Она что-то крикнула о грозящей нам опасности.
Никакой опасности я не видел. Бедвин приказал распахнуть ворота и радушно встречал гостей на вершине Тора. Моргана с утра удалилась, но Друидан и Лигессак уже выстраивали своих стражников, голый Пеллинор выл на облака, Гвендолен выплевывала беззубым ртом проклятия на голову Бедвина, а дети с любопытством глазели на пришельцев. Линует, ирландский найденыш, открыл загон со свиньями Друидана, и Танабурс был встречен неистовым визгом.
Но друида этим не испугать. Танабурс, в грязном сером платье, вышитом зайцами и полумесяцами, три раза поднял к солнцу посох с навершием-луной и завыл на башню Мерлина. Он выл долго и монотонно, отгоняя от Тора невидимых врагов.
Потом несколько секунд была тишина, только шелестели знамена и слышалось тяжкое дыхание воинов, карабкавшихся по крутому склону.
– Кто это? – спросил подошедший ко мне писец Мерлина Гудован. Зябнувшие руки его были замотаны в испачканные чернилами тряпицы.
Ответом на вой Танабурса был пронзительный визг, долетавший из дома Мерлина. Я знал, что это Нимуэ. Танабурс залаял лисицей, коснулся своих гениталий, сотворив знак зла, и принялся скакать к дому на одной ноге. Через пять шагов он снова завыл. Ответа не последовало. Тогда, встав на обе ноги, он позвал своего хозяина:
– Опасности нет, мой повелитель! Идите, король!
– Король, – хихикнул Гудован.
Я удивился и спросил, с чего это Гундлеус, тайный враг Мерлина, появился здесь. Писец почесал спину и пожал плечами:
– Политика, мой мальчик, политика.
– Объясни, – попросил я.
Гудован вздохнул, поглядел на меня как на последнего тупицу, потом заговорил:
– Норвенне надо выходить замуж. Мордред еще младенец, которого нужно опекать, а кто лучше короля сделает это? И почему бы не превратить вражеского короля в друга Думнонии? Вот и ответ. Если бы ты дал себе труд подумать, не отнимал бы у меня время. – Он дал мне легкий подзатыльник. – А разве ты не должен сейчас заниматься подсчетами для Хьюэла?
Я отмолчался и продолжал наблюдать, как стражники скользят на жидкой грязи, пропуская в ворота короля. Силурский король, этот высокий, крепко сбитый человек, был совсем молодым, когда его всадники схватили мою мать, а меня кинули в яму смерти. Но дюжина лет, прошедших с тех пор, не состарили его: король по-прежнему был красив, с длинными черными волосами и густой бородой. На нем был лисий плащ, доходившие до колен сапоги, красно-коричневая туника и меч в красных ножнах. Его могучие воины возвышались над жалким сборищем искалеченных копьеносцев Друидана. Силуры были с мечами, но без копий и щитов, показывая тем, что они пришли с миром.
Когда Танабурс проходил мимо, я отпрянул, хотя вряд ли он мог узнать во мне того колченогого младенца, которого кинул в яму смерти. Надо мной мелькнули мутные голубые глаза силурского друида, его вислый нос и слюнявый рот. Он шаркал впереди своего короля, и сухо постукивали вплетенные в его волосы маленькие косточки. Рядом с Гундлеусом вышагивал епископ Бедвин, взахлеб твердивший о той чести, какой удостоился Тор. Двое силурских стражников несли тяжелый короб с подарками Норвенне.
Процессия втянулась в дом. Люди Лигессака преграждали путь всем остальным, но те, кто вырос на Торе, знали, как пробраться в дом Мерлина. Я вскарабкался на кучу бревен с южной стороны, отвернул одну из кожаных занавесок на окне, свалился на пол и затаился за плетеным сундуком с праздничными одеждами.
Норвенна сидела на деревянном стуле в центре зала. Красивой вдовая принцесса не была, но какое значение имело то, что лицо у нее было круглым, как луна, глазки – поросячьи, узкий рот – с кисло опущенными уголками губ, а кожа изрыта оспинами? Великие люди женятся на принцессах не из-за личика, а ради той власти, которую получают в приданое. И все же Норвенна приготовилась к визиту. Ее обрядили в бледно-голубой шерстяной плащ, падавший на пол складками, в темные волосы вплели цветущий терн и косы обернули вокруг головы. На шее Норвенны поблескивал золотой торквес, запястье тяжелили три золотых браслета, а между грудей свисал простой деревянный крест. Одной рукой она нервно теребила крест, в другой лежал запеленутый в золотистый плащ наследник Думнонии принц Мордред.
Король Гундлеус едва взглянул на Норвенну и развалился на стуле с таким видом, будто ему давно наскучила вся эта суета. Танабурс носился от колонны к колонне и бормотал заклинания, брызгая слюной. Трещали зажженные в двух концах зала костры, дым клубился под крышей. Нимуэ нигде не было видно.
Гостям подали вино, копченую рыбу и овсяные лепешки. Епископ Бедвин произнес речь. Он объяснил Норвенне, что Гундлеус, король Силурии, направляясь с миссией дружбы к верховному королю, проезжал мимо Инис-Видрина и соизволил нанести визит принцу Мордреду и его матери. Король привез дары, сказал Бедвин, и тут же по взмаху руки Гундлеуса два стражника поднесли к ногам принцессы короб. Дары выложили на ковер. Норвенна не произнесла ни слова. Она с сомнением глядела на подарки, которые, по правде говоря, не впечатляли. Из шкуры оленя можно было бы сделать пару перчаток, и только; шкурки выдр были хороши, но у Норвенны в плетеных корзинах лежали и получше, а торквес вокруг ее шеи был раза в четыре тяжелее того, что преподнес король. Гундлеус ждал. Епископ Бедвин лучезарно улыбался. Танабурс старательно оплевывал колонну защитной слюной.
Неловкую тишину нарушил Бедвин:
– Подарки великолепные! Редкие, по-настоящему щедрые, король-повелитель.
Норвенна кивала. Ребенок заплакал, и Ралла, кормилица, унесла его в угол, где успокоила грудью.
– Наследный принц здоров? – впервые заговорил Гундлеус.
– Хвала Господу и Его святым, – ответила Норвенна.
– Его левая нога выправилась? – бесцеремонно спросил Гундлеус.
– Он сможет ездить верхом, владеть мечом и сидеть на троне, – твердо проговорила Норвенна.
– Конечно, конечно.
Гундлеус мельком глянул на сосущего младенца, улыбнулся, потом раскинул длинные руки и оглядел зал. О женитьбе ничего не было сказано. Да и не здесь и не у Норвенны спрашивать. На то есть Утер.
– Вот оно какое логово лорда Мерлина, – протянул Гундлеус. – А где он сам?
Никто не ответил. Я заметил, что Танабурс, пыхтя, закапывает амулет в земляной пол под одним из ковров. После я отыскал там маленького костяного кабана и кинул его в огонь, который яростно выплюнул синие языки пламени. Нимуэ сказала, что я сделал верно.
– Лорд Мерлин, думаем, в Ирландии, – наконец ответил епископ Бедвин. – Или, может быть, в северных просторах, – туманно добавил он.
– Или, может быть, мертв? – предположил Гундлеус.
– Молюсь, чтобы этого не случилось! – пылко воскликнул Бедвин.
– Вы? – Гундлеус перегнулся на стуле, чтобы заглянуть в глаза Бедвину. – Вы одобряете Мерлина, епископ?
– Он наш друг, – миролюбиво ответил Бедвин.
– Лорд Мерлин – друид и ненавидит христиан!
– Сейчас в Британии много христиан и мало друидов, – спокойно ответил епископ. – Думаю, нам, людям истинной веры, нечего бояться.
– Ты слышал, Танабурс? – обратился король к своему друиду. – Епископ не боится тебя!
Танабурс не ответил. Он замер перед двумя черепами у двери в комнаты Мерлина. Только друид мог бы пересечь эту призрачную границу, но и друид не посмел бы переступить через черту, проведенную Мерлином.
– Вы остаетесь на ночь? – попытался перевести разговор епископ.
– Нет, – грубо рявкнул Гундлеус, поднимаясь.
Я было подумал, что он собирается уходить, но король уставился на маленькую черную, охраняемую черепами дверь, перед которой застыл Танабурс, похожий сейчас на охотничьего пса, учуявшего кабана.
– Что за дверью? – спросил Гундлеус.
– Покои моего повелителя Мерлина, – склонил голову Бедвин.
– Хранилище тайн? – свирепо рявкнул Гундлеус.
– Спальни, ничего более, – старался скрыть страх Бедвин.
Танабурс дрожащей рукой направил увенчанный луной посох в сторону двери. Король Гундлеус хмуро наблюдал за своим друидом, потом одним глотком осушил полный вина рог и швырнул его на пол.
– Может, я и стану там спать, но сначала гляну, что там такое.
Он жестом приказал друиду идти первым, но тот не двинулся с места. Мерлин слыл самым великим друидом в Британии, и его боялись все за Ирландским морем. Тайны, скрытые за дверью, могли сделать Танабурса столь же могущественным.
– Открой дверь! – приказал король.
Лунное навершие посоха зависло над одним из черепов, потом коснулось пожелтевшего костяного купола. Ничего не произошло. Танабурс плюнул на череп, перевернул его и быстро отдернул посох. И снова ничего. Тогда друид смело протянул руку к деревянной задвижке.
И в ужасе замер. Жуткий вой ворвался в задымленную полутьму зала. Мучительный женский крик. Норвенна задрожала от страха и принялась мелко креститься. Младенец Мордред заплакал. Вой оборвался, и Гундлеус грубо захохотал.
– Воина не испугать женским визгом, – громогласно произнес он и двинулся к двери.
Раздался треск, и почерневшую от дыма дубовую дверь пронзил изнутри серебряный наконечник копья. Какая же нечеловеческая сила нужна для такого удара! Даже Гундлеус приостановился, но гордость не позволила ему отступить. Он плюнул на наконечник копья, толкнул дверь и в ужасе отшатнулся. Я видел этот немой ужас в его глазах. Танабурс махал посохом. Бедвин молился. Норвенна застыла на стуле. В дверях показалась Нимуэ. Даже я задрожал, увидев свою подружку.
Нимуэ была обнаженной, ее худенькое белое тело алело от крови, которая капала с волос, струилась между маленьких грудей, текла по бедрам. Голову девушки увенчивала маска смерти. Это была выдубленная кожа с лица принесенного в жертву человека. Сухая, желтая человеческая кожа свободно свисала со спины Нимуэ, которая, запинаясь, мелкими шажками наступала на силурского короля. На ее окровавленном лице сверкали белки глаз. Выкрикивая грязные солдатские ругательства, она вытягивала вперед руки с извивающимися гадюками.
Гундлеус отпрянул, но сжал рукоять меча. И тогда Нимуэ дернула головой, маска смерти соскользнула, и тут мы увидели в ее сбитых колтуном волосах летучую мышь! Мерзкая тварь расправила черные складчатые крылья и запищала, разинув красную пасть.
Норвенна сорвалась с места и кинулась к ребенку. Все остальные в ужасе уставились на чудище, запутавшееся в ловушке волос Нимуэ. Оно дергалось, хлопало крыльями, верещало, пытаясь высвободиться. Змеи в кулачках Нимуэ извивались. И неожиданно зал опустел. Все, даже король, неслись к распахнутой восточной двери, в которую пробивался утренний свет.
Нимуэ подошла к огню и спокойно швырнула змей в объятия жадных языков пламени. Потом она выпутала из волос летучую мышь, которая взвилась к стропилам, и содрала с себя жухлую кожу мертвеца. Выбрав из привезенных Гундлеусом даров изящный римский сосуд, она несколько мгновений смотрела на него, а затем, изогнув гибкое тело, швырнула драгоценный подарок в дубовый столб, и сосуд разлетелся дождем бледно-зеленых осколков.
– Дерфель! Я знаю, ты здесь!
Голос ее гулко разнесся по замершему в тишине залу.
– Нимуэ? – испуганно произнес я, появляясь из-за своего укрытия.
Я был в ужасе. Змеиный жир шипел в огне, летучие мыши били крыльями под стропилами крыши. Нимуэ улыбнулась мне:
– Принеси воды, Дерфель.
– Воды? – глупо переспросил я.
– Мне нужно смыть куриную кровь, – объяснила Нимуэ.
– Куриную?
– Воды, – вновь приказала она. – Кувшин стоит у двери. Принеси его.
– Туда? – удивленно спросил я, так как понял по ее жесту, что должен принести воду в комнаты Мерлина.
– Почему бы и нет? – сказала она, проходя через дверь, в которой все еще торчало огромное копье, с каким обычно ходили на кабана.
Я поднял тяжелый кувшин и последовал за ней. Нимуэ стояла перед листом полированной бронзы, в котором отражалось ее обнаженное тело. Она не смутилась, потому что детьми мы бегали вместе голышом, но я в замешательстве осознал, что мы больше не дети. Я поставил кувшин на пол и отступил к двери.
– Пожалуйста, останься, – сказала она. – И закрой дверь.
Я с трудом вытащил копье из двери и только потом смог закрыть ее. Я не стал спрашивать у Нимуэ, как ей удалось пробить дуб. Она явно была не в настроении отвечать, поэтому я молча высвобождал оружие, пока Нимуэ смывала кровь и заворачивалась в черный плащ.
– Иди сюда, – сказала она наконец.
Я покорно подошел к застеленному шерстяными одеялами и мехами низкому деревянному ложу, на котором Нимуэ, видимо, проводила ночи. Сев на ложе, я заключил ее в объятия, чувствуя сквозь мягкую ткань плаща ее ребра. Нимуэ плакала. Я не понимал почему и просто обнимал ее, оглядывая обиталище Мерлина.
Помещение было заставлено бесчисленным множеством сундуков и плетеных корзин, среди которых бродили несколько исхудалых котят. Пыль лежала везде. Запах сырости, кошачьей мочи, плесени, гниющих трав, пучками свисавших с балок, был невыносим. Беспорядочная гора свернувшихся и потрескавшихся пергаментов высилась на столе. На пыльной полке рядами стояли черепа животных. На стене висел меч, из глиняного кувшина торчал пучок стрел, а из груды выцветших щитов высовывался сноп почерневших копий. Дымящаяся жаровня стояла на россыпи серого пепла. Рядом с большим медным зеркалом я, к своему удивлению, увидел обвитый омелой христианский крест с прибитым к нему телом их мертвого Христа. В странной каменной урне была навалена беспорядочная куча из орлиных перьев, кочанов капусты фей, эльфовых затворов, змеиных и ведьминских камней, морских раковин и сосновых шишек. Какие же тайны хранились за другой дверью башни Мерлина?
Нимуэ перестала плакать.
– Он ничего не выбрасывает, – сказала она, словно угадав мои мысли.
За дверью послышались голоса, но никто не решался потревожить нас. Нимуэ встала и, пошарив среди чаш, горшков и ковшей, нашла нож, высеченный из черного камня и украшенный белой костью. Она опустилась на колени и посмотрела мне прямо в глаза. Долгое время она молчала, и я слышал биение своего сердца. Казалось, Нимуэ решается на что-то зловеще важное, что изменит течение моей жизни. Черные волосы, обрамлявшие ее клинообразное лицо с широким и высоким лбом, растрепались, глаза потемнели, в них горели разум и знание; Нимуэ родилась знающей, или же боги дали ей это знание. Теперь, в отсутствие Мерлина, она стала совсем взрослой, словно ответственность, возложенная на ее плечи, меняла прежнюю резвую и озорную девчонку прямо на глазах. Я менялся тоже, превращаясь из худого, щуплого ребенка в высокого молодого человека. Но ложе и сон, которые Нимуэ делила с Мерлином, возвысили ее, сделали твердой и неумолимой. Она предпочла бы скорее увидеть умершую в ледяном холоде землю, чем отказаться от своего видения Британии, осененной покровительством собственных британских богов. И теперь, стоя передо мной на коленях, она, наверное, решала, достоин ли и я быть частью этой пылкой мечты.
– Дай мне свою левую руку, – приказала она, решившись.
Нимуэ крепко держала мою ладонь, произнося заклинания. Среди непонятных слов я разобрал имена Камулоса, бога войны, Мананнана, сына Ллира, собственного бога Нимуэ, Агроны, богини кровопролития, и Аранхрод Золотой, богини рассвета. Неожиданно Нимуэ резанула ножом по моей ладони. Брызнула кровь. Я вскрикнул. Она шикнула на меня и тем же резким движением рассекла свою ладонь. Потом соединила разрезы наших ладоней и крепко обернула их полой своего черного плаща.
– Дерфель, – тихо сказала она, – пока остаются на наших руках эти шрамы, мы одно целое. Согласен?
Я взглянул ей в глаза и понял, что это не просто игра, не детская клятва, но то, что свяжет нас в этом мире, а может, и в следующем.
– Согласен, – прошептал я.
– И пока у тебя есть шрам, Дерфель, твоя жизнь принадлежит мне, а моя жизнь – твоя, – сказала Нимуэ. – Когда-нибудь я позову тебя, и, если ты не придешь, этот шрам будет свидетельством для богов, что ты неверный друг, предатель и враг.
– Да, – сказал я.
Все еще не выпуская мою руку, она скользнула под ворох мехов и одеял и затихла. Я лежал без сна, смущенный и наполненный благоговейным страхом. Рука моя занемела.
Проснулась Нимуэ в середине дня.
– Гундлеус ушел, – уверенно сказала она.
Непонятно, как ей удалось это узнать.
Затем Нимуэ резко отдернула полу плаща от наших спеленутых ладоней, и засохшие струпья болезненно оторвались от раны. Она приложила к моей кровоточащей ладони легкий пучок паутины.
– Скоро заживет. Ты голоден?
Мы разделили кусок сухого хлеба и обкусанный мышами сыр.
– Это была прирученная летучая мышь? – вспомнил я вчерашний ужас.
– Старый трюк, – рассеянно ответила Нимуэ. – Этому научил меня Мерлин. Ты привязываешь к лапам летучей мыши соколиные путы и легко отпускаешь ее. – Она провела рукой по волосам и рассмеялась. – И это напугало Танабурса! А он ведь друид!
Мне смешно не было. Я хотел верить в волшебство.
– А змеи? – спросил я.
– Мерлин держит их в корзине. – Она заметила мое огорчение. – Что-то не так?
– Все это обман? – разочарованно проговорил я.
Она нахмурилась. На долгое время повисла тишина. Наконец Нимуэ заговорила:
– Волшебство происходит, когда жизни богов и людей соприкасаются, но такие мгновения не управляются людьми. Я не могу щелкнуть пальцами и наполнить комнату туманом, но видела, как такое происходит. Я не могу поднять мертвого, хотя Мерлин говорит, что видел подобное. Я не могу приказать молнии ударить в Гундлеуса, хотя жажду научиться тому, что могут делать боги. Но было время, Дерфель, когда мы жили с богами и могли использовать их силу, чтобы хранить Британию. Но пришли римляне и разрушили наше единение.
– Но почему? – нетерпеливо перебил я.
Мерлин рассказывал нам, как Рим разорвал узы между Британией и ее богами, но никогда не объяснял, как это могло случиться, если у богов такая сила.
– Потому что боги хотели этого. Некоторые боги злые, Дерфель. Или, может быть, наши предки нарушили договор и боги наказали их, послав римлян? Но римляне ушли, и теперь мы можем восстановить Британию. – Голос ее был тихим и напряженным. – Мы должны вновь создать старую Британию, настоящую Британию, землю богов и людей.
– Но ты действовала обманом! – воскликнул я.
Плечи Нимуэ опустились.
– А кто выиграл? Король с его друидом и могучими воинами или я, маленькая, слабая девочка?
– Ты.
– Значит, это все же была сила богов! Верь, Дерфель, посвяти этому всю жизнь. – Теперь она говорила страстно и уверенно. – Каждую минуту, каждое мгновение дня и ночи ты должен быть открыт богам, и они явятся тебе. – Она дотронулась рукой до моего лица. – Ты хороший, честный и такой же неколебимый, как башня Мерлина, и будешь великим воином, Дерфель.
– Но ты хочешь следовать за Мерлином!
Я был уязвлен тем, что она не посвятит себя мне.
Она глубоко вздохнула и подняла глаза к темным стропилам задымленного потолка.
– Иногда я мечтаю выйти замуж, иметь детей, стать старой и умереть спокойно, – проговорила она задумчиво. – Но прежде я должна претерпеть три раны мудрости. Должна, Дерфель!
– Три раны? – Никогда ничего подобного я не слыхал.
– Рану тела. Рану гордости. – Тут она дотронулась до чего-то у себя между ног. – И рану разума, что означает безумие. – Она умолкла, и ужас исказил ее лицо. – Мерлин вытерпел все три, и потому он такой мудрый. Я не перенесла еще ни одной, но я должна! – Она говорила горячо. – Должна, потому что избрана.
– А почему я не избран? – спросил я.
Она покачала головой:
– Ты не понимаешь, Дерфель. Я сама себя выбрала. И ты сам должен сделать свой выбор. Это может случиться с любым из нас. Вот почему Мерлин собирает найденышей. Он верит, что сироты могут обладать особой силой.
– И у тебя они есть?
– Я вижу богов везде. И они видят меня, – просто сказала Нимуэ. – И ты увидишь, Дерфель, если станешь думать о Британии, – проговорила она убежденно. – Представь себе, что страна наша обвита лентами истончающегося тумана. Эти невидимые нити – боги. Если мы сумеем сгустить этот туман, он защитит нас и нашу землю от того, что лежит снаружи. Мерлин знает, что здесь, на Торе, священный туман самый густой, потому что боги любят это место. Но мы должны распространить туман повсюду.
– И Мерлин делает это?
Она улыбнулась:
– Сейчас Мерлин спит. И я хочу спать. Разве у тебя нет никакой работы?
– Надо считать полученную дань, – смущенно сказал я.
Кладовые были забиты копченой рыбой, кувшинами с солью, свинцовыми слитками, лоханями с каменным углем, кусками редкого янтаря и агата. Всю эту зимнюю плату к празднованиям Бельтена требовалось записать на бирках и затем отделить часть Мерлина от доли сборщиков налогов верховного короля.
– Тогда иди и считай, – сказала Нимуэ, будто ничего особенного между нами и не произошло.
И я спотыкаясь вышел из комнаты Мерлина под любопытными взглядами вернувшихся служанок Норвенны.
Пришло равноденствие. Христиане отмечали день смерти их Бога, а мы зажигали костры Бельтена. Гундлеус Силурский больше не появлялся. Гудован считал, что предложение замужества кончилось ничем, и мрачно предсказывал новую войну против северных королевств.
Мерлин не возвращался.
У наследника Мордреда прорезались зубки, и он до крови кусал грудь кормилицы Раллы. Шрамы на наших с Нимуэ ладонях превратились в тонкие белые черточки. Нимуэ никогда о них не вспоминала.
Наследника повезли в Кар-Кадарн к деду, верховному королю. Утер, должно быть, остался доволен младенцем. Весенние предзнаменования были благоприятными. Мы знали, что будущее королевства, Норвенны и Мордреда должно решаться на Высоком совете Британии, первом за последние шестьдесят лет.
Была весна, зеленели листья, и освежающаяся земля рождала светлые надежды.

Глава 3

Высокий совет собирался в Глевуме, римском городе, что лежал у реки Северн сразу же за северной границей Думнонии с Гвентом. Утер ехал туда в телеге, запряженной четырьмя быками, укрытыми зелеными попонами. Верховный король, наверное, чувствовал, что это его последняя поездка по Британии перед тем, как он пройдет сквозь Пещеру Круахана и через Мост Меча к иному миру, и потому наслаждался очарованием раннего лета, проплывающими мимо белыми кустами боярышника, затуманенными лесами, вспыхивавшими среди пшеницы алыми пятнами маков. Он часто останавливался в селениях, где осматривал земли крестьян, купался в горячих источниках и даже с удовольствием прошел целую милю пешком за устланной мехом подводой. Короля сопровождали барды, советники, доктора, хористы, свита слуг и эскорт воинов под командой начальника стражи Овейна. Одежда воинов была украшена цветами, щиты они держали перевернутыми, что означало их мирные намерения. И все же осторожный Утер знал, что острия боевых копий отточены.
Утер взял с собой и Моргану, хотя на Высокий совет женщин не приглашали. Но Мерлин отсутствовал, и король призвал Моргану. Она была его родной дочерью, и к тому же, как любил говорить Утер, в ее укрытой золотом голове больше разума, чем во всех черепах его советников. Вдобавок решалась судьба Норвенны, а Моргана отвечала за ее здоровье. Сама Норвенна осталась в Инис-Видрине, а с Морганой в Глевум отправились рабыня Себила и Нимуэ, которая твердо заявила, что берет меня.
Мне очень хотелось пойти в Глевум и увидеть рыцарский турнир, услышать бардов, но больше всего я радовался, что буду рядом с Нимуэ.
Мы вышли на три дня раньше, потому что хромая Моргана была плохим ходоком. Она шагала впереди, опираясь на посох, в поблескивающей на летнем солнце золотой маске. Отставая на два шага, сутулясь под грузом узлов, пучков сухих трав и горшков, робко поспешала Себила, рабыня из саксов. Нимуэ и я, босые, с непокрытыми головами, шли следом. На Нимуэ был накинутый на простое белое платье черный плащ, стянутый веревкой, черные волосы ее скрепляла простая булавка. Зато Моргана выглядела великолепно. Шею ее тяжелил золотой торквес, а серовато-коричневый плащ застегивался на груди двумя золотыми брошами в виде трехрогого оленя и дракона.
Солнце светило. Ровная римская дорога делала наше путешествие легким и приятным. Редкие путешественники расступались перед сверкающей золотом Морганой. Солдаты Утера уже прочесали все леса и холмы, и мы не опасались лихих людей, грабивших купцов на пустынных дорогах. Крепостные и рабы, которые нам попадались в пути, падали на колени перед Морганой, купцы сторонились, и лишь один путник осмелился не проявить почтения. Это был христианский священник со свирепо топорщившейся бородой, его окружали облаченные в лохмотья женщины. Они танцевали посреди дороги, восхваляя своего пригвожденного Бога. Священник, увидев золотую маску, закрывающую лицо Морганы, трехрогого оленя и дракона на ее брошах, попытался осыпать уродливую хромоножку градом насмешек, называя отродьем дьявола. Но что значил для дочери Игрейны и сестры Артура какой-то жалкий странствующий проповедник? Она свалила его с ног ударом посоха и продолжила свой путь, едва глянув на барахтавшегося в заросшей крапивой канаве старца и его вопящих и плюющихся женщин.
Я хотел взять с собой меч, чтобы выглядеть взрослым, но Хьюэл сказал, что мужчиной становятся не по прихоти, а по делам. Он дал мне бронзовый торквес с изображением рогатого бога Мерлина. Никто, успокоил он меня, не осмелится бросить вызов Мерлину. И все же, безоружный, я чувствовал себя бесполезным и спросил Нимуэ, почему она взяла меня с собой.
– Потому что ты мой клятвенный друг, малыш, – ответила Нимуэ.
Я был уже выше ее ростом, но в словах девушки не услышал насмешки, а только любовь.
– И потому, – добавила она, – что мы оба избранники Бела, а если он выбрал нас, то и мы должны выбрать друг друга. Таково и желание Мерлина.
– А он там будет? – оживился я.
Без Мерлина для меня и Инис-Видрин был как небо без солнца.
– Нет, – тихо ответила Нимуэ, хотя непонятно, откуда она это знала.
Глевум, как только я привык к невыносимой вони нечистот, показался мне восхитительным. Это было мое первое путешествие в настоящий римский город, и я, как новорожденный цыпленок, на все взирал с изумлением. Все девять улиц были вымощены плотно утрамбованными камнями и походили на каменные русла рек в сухой сезон. Мы с Нимуэ сбивали о камни ноги, будто неподкованные лошади. Здания выглядели так же странно, как и улицы. Наши усадьбы и дома строились из дерева, соломы, тростника и известки, а римские жилища под надежными крышами плотно лепились одно к другому и сложены были из странных узких кирпичей, которые, правда, за долгие годы осыпались, и между домами зияли щели. Окруженный стеной, город стоял у самой переправы через Северн, на границе между двумя королевствами, и потому был знаменитым торговым центром. Во дворах работали гончары, над столами, прямо на виду у всех, сгибались златокузнецы, на скотобойном дворе за рынком мычали телята, крестьяне продавали масло, орехи, кожу, копченую рыбу, мед, крашеные ткани. Но особенно меня поразили солдаты короля Тевдрика. Нимуэ сказала, что они то ли римляне, то ли бритты, выученные на римский манер. Все как один с коротко остриженными бородами, в крепких кожаных башмаках, шерстяных рейтузах под короткими кожаными юбками, красно-коричневых плащах и кожаных шлемах с гребнем на макушке, а иногда и с пучком крашеных перьев. У старших по званию поблескивали нашитые на юбки бронзовые пластины, при каждом шаге звеневшие, как коровьи колокольцы. Вооружены солдаты были короткими мечами с широкими лезвиями, длинными копьями и деревянными щитами, обтянутыми кожей, – с непременным символом Тевдрика – быком. Поначалу эти одинаковые солдаты с одинаковыми копьями и мечами, шагавшие ровными рядами в ногу, смешили меня, но после я привык.
В центре города, где на широкой площади встречались четыре улицы, шедшие от четырех ворот, меня поразило грандиозное сооружение. Даже Нимуэ открыла рот, потому что, безусловно, ни один из живущих не мог бы построить такого высокого, такого белого и с такими странными углами дома. Между коньком высокой крыши, поддерживаемой колоннами, образовалось треугольное каменное пространство с фантастической каменной картиной: каменные мужчины в каменных шлемах повергали своих врагов, лошади с парящими каменными гривами топтали их копытами. От морозов некоторые куски картины потрескались, раскололись и обвалились, но все это, несмотря ни на что, было для меня необыкновенным чудом, хотя Нимуэ, поглядев на каменную красоту, с отвращением плюнула.
– Римляне пытались быть богами, – сказала она, – вот почему боги покорили их. Совет не должен был собираться здесь.
И все же судьба королевства Утера решалась здесь, в Глевуме, и Нимуэ не могла изменить этого. К тому времени, когда мы добрались до города, верховный король уже прибыл и разместился в другом высоком доме напротив удивительного здания с колоннами. Он выделил для всех нас одну-единственную комнату в задней части дома, где дымили кухни и громко пререкались рабы. Солдаты нашего короля рядом с местными блестящими людьми выглядели толпой длинноволосых, бородатых бродяг в обтрепанных плащах, с длинными мечами, толстыми древками копий и круглыми щитами, на которых был грубо намалеван символ Утера – дракон, не идущий в сравнение с аккуратно нарисованными быками Тевдрика.
В честь приезда верховного короля за стенами города была устроена ненастоящая битва между Овейном, защитником Утера, и двумя лучшими людьми короля Тевдрика. Летнее солнце играло на длинном мече непобедимого героя Думнонии, громадного человека с татуированными руками, голой волосатой грудью, спутанными волосами и щетинистой бородой, в которой поблескивали воинские кольца, выкованные из оружия поверженных врагов. Оба героя Гвента нападали на него с такой яростью, будто битва была настоящей, а не притворной. Звон мечей долетал, должно быть, до дальнего Повиса, а толпа, собравшаяся со всей округи, ревела, как стая диких зверей, побуждая сражающихся на кровавую резню. Видя такую страсть, Тевдрик швырнул на землю свой посох, чтобы закончить битву.
– Помните, мы друзья! – сказал он, и Утер, как и подобает верховному королю, важно кивнул.
Утера принесли сюда на носилках, и он, завернутый в широкий шерстяной плащ, сидел на троне отекший и больной. Тело его вспухло от жидкости, лицо пожелтело. Утер выглядел вялым и тяжело, трудно дышал. Король Тевдрик, одетый, как римлянин, в белую тогу (дед его и в самом деле был римлянином), выглядел совсем юным, хотя печальный, мудрый взгляд делал молодого короля гораздо старше. Безбородый, с коротко остриженными волосами, высокий, худой и изящный в движениях, он сидел подле своей жены – королевы Энид, волосы которой были заплетены в странную спираль и столь ненадежно, что двигалась она осторожно и неуклюже, как новорожденный жеребенок. Лицо королевы, густо намазанное белой краской, выражало безучастность и растерянную скуку. Ее сын Мэуриг, наследник Гвента, суетливый мальчишка лет десяти, сидел у ног матери и ковырял в носу, за что получал подзатыльники от отца.
После боя соревновались арфисты и барды. Цинитр, бард Гвента, пел о великой истории победы Утера над саксами в Кар-Идерне. Верховный король улыбался и кивал. Цинитр декламировал стихи о победе Овейна над тысячами саксов и женским голоском изображал мольбы саксов о пощаде, бегая по полю и трусливо припадая к земле, будто прячась. Толпа ревела и хохотала. Мне даже показалось, что я воочию вижу ненавистных саксов, слышу хлопанье крыльев воронов, прилетевших поесть их плоти. Вдруг бард выпрямился во весь рост и распростерся перед троном Утера.
Верховный король порылся в складках своего плаща и, вытащив торквес из желтого золота, кинул его Цинитру. После бардов, когда солнце уже садилось за темную линию западных холмов, процессия девушек поднесла цветы королеве Энид. Девушки, державшие цветы для дамы Утера, стояли в растерянности, и тогда верховный король указал на Моргану, перед которой и положили ирисы и орхидеи.
– Она похожа на печеное яблоко, украшенное петрушкой, – прошипела Нимуэ мне в левое ухо.
Вечером, накануне Высокого совета, в большом зале огромного дома в самом центре города была христианская служба. Тевдрик, бывший восторженным христианином, и его люди столпились в зале, где после дождя пахло мокрой шерстью, потом и сырыми дровами. Мы с Нимуэ облюбовали пустой пьедестал, на остальных высились статуи. Я поначалу больше глядел не на христианское действо, а с интересом озирал громадный зал, который даже воробьям, угнездившимся под изогнутым потолком, казался, наверное, не римским домом, а целым большим миром. На приземистых кирпичных колоннах, покрытых когда-то белой известкой, еще сохранились остатки картин, на которых я разглядел красный контур бегущего оленя, морское чудовище с рогами и двух женщин, державших чашу.
Утера в зале не было, но епископ Бедвин помогал в церемонии.
– А что такое епископ? – спросил я у Нимуэ.
– Что-то вроде друида, – сказала она и добавила со смешком: – Только они ничего не знают.
Тут было много мужчин, входивших, выходивших, раскачивавшихся вокруг огня в дальнем конце зала.
– У них нет жриц? – снова спросил я.
– В их религии, – презрительно проговорила Нимуэ, – женщины должны подчиняться мужчинам.
Она сплюнула, и несколько стоявших рядом воинов неодобрительно покосились в нашу сторону. Нимуэ даже не шелохнулась. Она сидела, завернувшись в черный плащ и сцепив руки на коленях, подтянутых близко к груди. По ее худому лицу скользили огненные тени, а глаза блестели. Моргана нам запретила посещать христианские церемонии, но Нимуэ больше не подчинялась Моргане.
Странные жрецы произносили нараспев слова на греческом языке, который ничего не значил для нас. Они кланялись, и вся толпа вслед за ними ныряла вниз, и сотни мечей в ножнах со звоном клацали о кафельный пол. Некоторые женщины, стоявшие за хрупкой белолицей королевой Энид, начали визжать и дрожать в экстазе, а священники продолжали петь. На столе лежал простой крест, которому они кланялись и на который Нимуэ посылала знаки зла, бормоча при этом защитное заклинание. Однако вскоре мы заскучали, и я захотел улизнуть, чтобы занять хорошие места на пиру, который будет дан после церемонии в доме Утера. Но тут к толпе обратился с речью молодой священник Сэнсам, и это была моя первая встреча с будущим святым.
Тогда Сэнсам был очень юным, гораздо моложе епископов, но уже считался надеждой христианского мира. Он стоял – худой, невысокий, с острым бритым подбородком и покатым лбом, над которым, словно колючая изгородь, торчали вокруг гладко выстриженной тонзуры жесткие черные волосы, пучками высовываясь из-за оттопыренных ушей.
– Вылитый Лугтигерн, – хихикнула Нимуэ.
Я рассмеялся, потому что Лугтигерн – это Мышиный Король из детской сказки, существо хвастливое, но трусливо улепетывающее при виде кошки. И все же этот Мышиный Король умел говорить. Никогда до этого я не слышал святое Евангелие Господа нашего Иисуса Христа, и теперь еще вздрагиваю, вспоминая, как дурно воспринял ту первую проповедь. Сэнсам стоял на столе, чтобы его могли видеть все, и я с нетерпением ждал, когда, увлекшись, он подойдет к самому краю и грохнется.
Священник вознес благодарность Богу за присутствие великих королей и могущественных принцев, пришедших послушать Евангелие, а потом сразу же начал проповедь, которая, как я осознал много позже, была самой настоящей ересью.
Остров Британия, говорил Сэнсам, любим Господом. Он опоясан благословенным морем, охраняющим нашу землю от других земель, чумы, ересей и врагов. И все же в последнее время на остров совершают набеги чужестранцы, и поля наши, амбары и деревни истреблены. Язычники-саксы захватывают земли наших предков, оскверняют могилы наших отцов, насилуют наших жен и убивают наших детей. Отчего же Бог поворачивается спиной к своим возлюбленным чадам?
Потому, гремел Сэнсам, что эти дети отказываются слышать Его святое послание, они до сих пор поклоняются дереву и камню, могилы их омыты жертвенной кровью. Да, в Британии осталось всего лишь несколько друидов, но в каждой долине, в каждой усадьбе есть люди, которые, подобно друидам, приносят в жертву мертвым камням живых существ, морочат людей заклинаниями и амулетами. До тех пор, пока христиане, тут Сэнсам нахмурился, будут идти со своими болезнями к языческим ведьмам и толкователям снов, Бог будет проклинать Британию, отдавая ее насильникам и убийцам-саксам. Он умолк, переводя дыхание, а я незаметно дотронулся до своего торквеса, потому что знал: громоподобная речь Мышиного Короля обращена и на моего хозяина Мерлина, и на мою подругу Нимуэ. Мы согрешили! И, словно услышав мои мысли, Сэнсам внезапно раскинул руки и закричал, раскачиваясь на краю стола. Короли Британии, заходился он, должны любить Христа и Его благословенную Мать. Когда вся британская раса соединится в Боге, тогда и Бог объединит Британию. И возопила толпа, требуя смерти друидов и моля Бога о снисхождении. Мне стало страшно.
– Пошли, – прошептала Нимуэ, – с меня достаточно.
Мы соскользнули с пьедестала и протиснулись сквозь толпу, заполнявшую вестибюль. Едва поспевая за Нимуэ, я опасливо прикрывал воротом плаща свой торквес. Вся площадь была залита бушующим пламенем факелов. Накрапывал мелкий дождичек. Застыли неподвижно стражи Тевдрика. Нимуэ остановилась в самом центре площади и вдруг начала смеяться. Смех ее, поначалу тихий, заклокотал в горле яростью, потом перешел в дикий вой, вознесшийся над крышами Глевума, и превратился в пронзительный визг, словно предсмертный крик загнанного в угол зверя. Ни один солдат не шевельнулся. Некоторые христиане гневно глядели на нас, но никто не вмешался. Даже христиане узнавали того, кто отмечен богами, и не осмеливались поднять руку на Нимуэ.
Она умолкла так же неожиданно и опустилась на камни. Крошечная сжавшаяся фигурка под черным плащом.
– О малыш, – пролепетала она слабым голосом, – о мой маленький.
Но меня, должен сознаться, больше занимал запах жарящейся свинины, что шел от дома Утера. Нимуэ протянула руку, и я поднял ее на ноги.
– Мы должны бороться, – тихо сказала она, – иначе боги покинут нас, а те дураки, Мышиный Король и его последователи, превратят нас в скотов. Но их так много, а нас так мало.
Я не знал, что ответить. Хоть я и был найденыш Мерлина и дитя Бела, умения управляться с миром духов у меня не было.
– Бел нам поможет. Ведь он любит нас? – с надеждой спросил я.
– Любит? – Она отдернула руку. – Боги не обязаны любить нас! И что ты знаешь о любви, Дерфель, сын сакса?
– Я знаю, что люблю тебя!
Я выпалил эти слова и вспыхнул.
– Знаю, – улыбнулась Нимуэ. – А теперь идем, нас ждет пир.
Сейчас, когда на исходе жизни в монастыре на холмах Повиса я пишу все это, Нимуэ встает перед моим взором не той, какой она стала потом, а полной огня, быстрой и смелой. Я обрел Христа, но потерял то, что потеряли все мы. А мы потеряли все.
Пир был прекрасным.

* * * 

Высокий совет начался поздним утром в большом зале, освещенном факелами. Лучи весеннего солнца не могли проникнуть в маленькие, высоко расположенные окошки, которые скорее походили на отверстия для выхода дыма.
Утер, верховный король, восседал на возвышении. Тевдрик Гвентский, хозяин Совета, сидел ниже Утера, по обеим сторонам его трона, на стульях, укрытых попонами, расселись с дюжину королей и принцев, плативших дань Утеру или Тевдрику. Подле них находились щиты с эмблемами собственных королевств. Принц Кадви из Иски был тут, и король Мелвас из Белга, и принц Герайнт, Хозяин Камней, а Кернов, дикое королевство на далеком западном мысе Британии, прислало своего наследного принца Тристана, который сидел в отдалении, завернувшись в волчий мех.
Было время, когда у королевского помоста стояли тридцать три щита, но сейчас одни племена Британии воевали друг с другом, другие погибли в Ллогре от клинков саксов. Не появились на Совете посланцы Повиса и Силурии, враждебных к Думнонии и Гвенту.
Перед королями, прямо на полу, подстелив одеяла, сидели судьи и советники. За ними стояли вооруженные воины, некоторые с охотничьими собаками. Я жался к ним. Бронзовый торквес с головой Цернунна служил мне пропуском в Совет.
Здесь же были, вопреки недовольному ворчанию мужчин, две, только две женщины. Перед Утером разместилась Моргана. Нимуэ, невозмутимо прошедшая сквозь толпу стоящих и сидящих мужчин, уверенно села рядом с ней, но Моргана сделала вид, что не замечает своей молодой соперницы.
Высокий совет начался, как и принято, с молитвы. Будь здесь Мерлин, он бы призвал богов. Но епископ Конрад Гвентский вознес молитву христианскому Богу. Сэнсам, сидевший в рядах советников Гвента, кинул свирепый взгляд на женщин, даже не склонивших головы во время молитвы. Он знал, что они посланницы Мерлина.
После молитвы шаг вперед сделал защитник Думнонии, звероподобный Овейн, победивший два дня назад пару лучших людей Тевдрика. Выхватив меч и передернув могучими плечами под плащом из волчьей шкуры, он прорычал:
– Кто-нибудь оспаривает право Утера на высокий трон?
К его огорчению, никто не откликнулся. Тогда, вложив меч в ножны, Овейн грузно опустился на пол.
Новости Британии от имени верховного короля сообщил епископ Бедвин. Угроза саксов с востока Думнонии уменьшилась, но досталось это очень высокой ценой. Принц Мордред в час победы был убит. Имени Артура епископ не упомянул, хотя именно Артур вырвал почти упущенную Мордредом победу. Саксы, пришедшие с земель племени катувеллаунов, согласились платить дань золотом, пшеницей, быками.
– Будем молить Господа, – вмешался король Тевдрик, – чтобы саксы и вовсе были изгнаны с этих земель!
В ответ на его слова воины ударили копьями о мозаичный пол. Собаки завыли.
– На севере Думнонии, – спокойно продолжал Бедвин, – благоденственный мир благодаря многомудрому договору о дружбе между великим верховным королем и благородным королем Тевдриком. На западе, – Бедвин с улыбкой обернулся к молодому принцу из Кернова Тристану, – тоже мир. Впрочем, мы понимаем, что Марка, короля Кернова, сейчас занимает его последняя жена, – поспешно добавил Бедвин, вызвав в толпе смешки.
– Какая это жена? Четвертая или пятая? – насупился Утер.
– Думаю, мой отец и сам сбился со счета, великий повелитель, – смущенно пробормотал Тристан, и зал взорвался от хохота.
Следующим говорил военачальник Тевдрика, старый Агрикола. Этот стриженый воин с чисто выбритым, испещренным шрамами суровым лицом, в короткой алой тунике и серебряных латах славился не только своим римским именем, но и верностью римским обычаям. Агрикола предупредил, что у саксов появился новый военачальник по имени Элла. Мы даже не представляли себе, как часто это имя будет преследовать нас.
– Бритты, Горфиддид Повисский и Гундлеус Силурский, собираются напасть на нас.
Тут Агрикола показал на два пустующих стула и заявил, что придется, наверное, идти войной на этих северных соседей, если не будет с ними мира. Утер кивнул, давая согласие.
– Также я слышал, – продолжал Агрикола, – что западным границам Повиса и Силурии грозят ирландские захватчики.
– О Силурии буду говорить я, и больше никто!
Все головы повернулись к двери, откуда донесся этот звучный, уверенный голос. В зал вошел силурский король Гундлеус. Он нисколько не был смущен и держался героем, хотя его воины совершали набеги на землю Тевдрика и не давали покоя стране Утера, угрожая со стороны моря Северн. За спиной Гундлеуса шаркал сгорбленный друид Танабурс, и сухие свинячьи хвостики, вплетенные в его длинные волосы, сухо постукивали. Я весь сжался и постарался спрятаться, вспомнив о яме смерти.
За Танабурсом вышагивала свита Гундлеуса с длинными, вложенными в ножны мечами, тела их были туго обернуты алой материей. Эти высокие длиннобородые воины с заплетенными в косички волосами и кончиками усов потеснили остальных стражей и стали плечом к плечу, будто пришли не на Высокий совет, а вклинились в стан врагов. Танабурс, подобрав свой грязно-серый плащ, вышитый полумесяцами и бегущими зайцами, втиснулся между советниками.
– Подойди, Гундлеус ап Мейлир, король Силурии, – приказал Утер.
Поднявшись на помост, Гундлеус поцеловал протянутую руку верховного короля, поставил подле других щитов свой с гербом – маской лисицы и сел, весело и вызывающе оглядывая зал, приветливо кивая, улыбаясь, бросая короткие слова приветствия. На самом деле все, к кому он обращался, были здесь его врагами. Заметив двух женщин, Гундлеус удивленно поднял брови, и мне показалось даже, что в глазах его мелькнула угроза, когда он смотрел на Нимуэ. В ответ на просьбу Тевдрика поведать о делах его королевства Гундлеус улыбнулся и сказал, что в Силурии все спокойно.
Всех дел этого дня не перечислить. Споры были длинными, разбирательства запутанными, но постепенно разногласия улеглись, вспыхнувшие ссоры были погашены, и все разрешилось миром. Советом руководил Тевдрик, но он каждый раз кидал взгляд на Утера, ожидая его решения, ловя его чуть заметный жест.
Утер, которому при каждом приступе кашля раб подносил сделанный Морганой из копыта жеребенка и меда напиток, сохранял остатки сил для самого важного дела этого дня, которое должно было начаться после заката. Наконец сумерки сгустились. По крыше застучал сильный дождь, и струи воды, проникая сквозь прорехи кровли, потекли по сырым, грубо отесанным каменным стенам. Стало холодно. Слуги Тевдрика внесли в зал горящие факелы. Железная корзина, полная пылающих дров, не могла дать много тепла, и жаровню эту переместили поближе к ногам Утера. Едкий дым крутился под потолком, ища выход наружу.
Наконец Утер с трудом встал, опираясь на огромное кабанье копье. Дым струился вокруг него, размывая очертания грузной фигуры, и казалось, что это душа его, ставшая уже тенью, уплывает в иной мир.
– Я стар, – сказал Утер, – и не проживу долго. А если падет от руки саксов Думнония, падет и вся Британия. Саксы разделят ее земли, а разделенные земли выжить не смогут. – Он устало замолчал. Потом снова поднял голову и заговорил твердым голосом: – Саксы не должны достигнуть моря Северн! Иначе они отделят Думнонию от Гвента. Мужчины Гвента самые великие наши воины. – Утер кивнул в знак уважения Агриколе. – Но Гвент живет на хлебе Думнонии, и потому, если не выживет Думнония, Британия будет потеряна. Когда я умру, всем королевством должен править мой внук Мордред!
Сверкнув глазами, он стукнул копьем по платформе.
Все поняли, что королевство не уйдет из рода Утера. Оставалось решить, кто будет править, пока ребенок-калека не станет взрослым. Начался спор. Претендентов на руку Норвенны было много. Предлагали и Мэурига ап Тевдрик, наследного принца Гвента, и Кунегласа, наследного принца Повиса, и принца Кернова Тристана, и даже принца Мериадока, властителя наполовину завоеванного саксами королевства Стронг-Гор. Но разве мог человек, не удержавший свои земли, сохранить другое государство?
Гундлеус? Все обернулись к нему, ожидая услышать это имя. Но тут Агрикола назвал того, кого почти каждый в зале втайне желал видеть на троне Думнонии.
– Артур, – сказал Агрикола. – Я предлагаю Артура.
И радостным стуком древков копий по полу откликнулись воины Думнонии, познавшие в битвах цену Артура. Но Утер Пендрагон, верховный король Британии, опустил свое копье. Наступила мгновенная тишина.
– Артур ап Неб, – сказал Утер.
Вздох испуганного удивления прошелестел по залу, потому что Неб означало «ничей». Утер отказывал Артуру в своем отцовстве, а если в нем нет королевской крови, то и не может он жениться на Норвенне.
Опять встал епископ Бедвин.
– Гундлеус Силурский, – мягко сказал он, – заключил мир с верховным королем, и теперь Утер был бы доволен, если бы Гундлеус женился на Норвенне и стал защитником королевства Мордреда. А следующим утром Гундлеус обещал публично креститься в реке Северн.
Присутствующие христиане закричали: «Аллилуйя!» А злобный старец друид Танабурс, за которым я внимательно наблюдал, даже не шелохнулся при известии о том, что его хозяин публично отрекается от своей религии.
Однако Утер не был таким глупцом, чтобы до конца поверить прежнему врагу, и постарался защитить будущее своего внука.
– Пока Мордред не достигнет того возраста, когда сможет поднять меч, – провозгласил Утер, – он будет иметь трех защитников, отвечающих за жизнь мальчика своей собственной жизнью.
Король Тевдрик Гвентский был объявлен одним из них, вторым назван Овейн, и Мерлин, правитель Авалона, стал третьим.
Мерлин. Люди ждали этого имени, как жаждали имени Артура. Но Мерлина уже много месяцев не видели в Думнонии. Может, он мертв? И тогда Утер в первый раз посмотрел на Моргану. Здесь она была не дочерью Утера, хоть и незаконной, а доверенной жрицей Мерлина. И потому после того, как Тевдрик и Овейн поклялись смертной клятвой, эта одноглазая, изувеченная женщина должна была принять на себя высокую ответственность. Она этого не сделала. Ответ ее был неясным:
– Моему господину Мерлину оказана честь таким предложением, верховный король.
И тут Нимуэ закричала так жутко и так внезапно, что воины вздрогнули, а шерсть на загривках собак встала дыбом. Пронесшимся вихрем закрутило дым, и он потянулся в прорехи крыши, откуда струйками сочился дождь и стучал по мозаичному полу. Глухой шум ночной бури разразился резким ударом грома.
Христиане перекрестились. Даже они не сомневались, что это Таранис, бог грома, явился на Высокий совет по зову маленькой девочки, одетой, несмотря на холод, лишь в легкое белое платье, перетянутое ремешком рабыни.
Все замерли. Здесь больше не было ни королей, ни воинов, ни священников, ни старых мудрых людей, а только испуганная толпа, в благоговейном страхе взиравшая на юную девушку. Вынув заколку из волос, рассыпавшихся черной волной по ее худенькой белой спине, Нимуэ двинулась к ораторскому месту рядом с жаровней. И каждый мог видеть ее лицо – маску ужаса. Глаза ее были белыми, язык вывалился из искривленного рта. Она вертелась, словно ввинчиваясь в расступавшуюся толпу, и казалось, вот-вот упадет в бурлящее пламя жаровни. Но Нимуэ завизжала и рухнула на мозаичный пол, потом ловко, будто зверек, встала на четвереньки и поползла между щитами. Вдруг перед щитом Гундлеуса она взвилась змеей и плюнула, угодив прямо в герб – ощерившуюся лисью морду.
Разгневанного Гундлеуса жестом остановил Тевдрик. А Нимуэ задрожала, глаза ее с вывороченными белками снова закатились, из горла вырвался пронзительный визг. И почти тут же она обмякла, мы снова увидели ее темные зрачки. Девушка замерла, будто одеревенела, и это значило, что боги говорят с ней, а через нее – с нами.
– Мерлин жив? – тихо спросил Тевдрик.
– Жив.
Нимуэ отвечала королю, как простому смертному, потому что сейчас она была с богами.
– Где он?
– Ушел искать Знание Британии.
– Что есть Знание Британии? – спросил верховный король.
Нимуэ отвечала идущим изнутри поющим голосом:
– Знание Британии – закон наших предков, дары богов. Мерлин соберет тринадцать частей Тринадцати Сокровищ, и они дадут силу связать воедино эту землю. – Нимуэ смотрела прямо в маленькие злые глаза Сэнсама. – И если повелителю Мерлину не удастся сделать это, – она повернулась к верховному королю, – мы все умрем.
Сэнсам и христиане возроптали, но христианский король Тевдрик мановением руки утихомирил их.
– Это слова Мерлина? – недоверчиво спросил он.
Нимуэ пожала плечами. Утер склонил вперед свое тяжелое тело. Он знал, что этот ребенок не может говорить от себя.
– Спроси Мерлина, станет ли он давать клятву? Спроси, станет ли он охранять моего внука?
Нимуэ помедлила, будто собиралась скрыть больше, чем сказать.
– Мерлин обещает, мой повелитель, – наконец произнесла она. – Он дает смертную клятву защищать твоего внука.
Вдруг закопошилась Моргана. Она нависла над Нимуэ. Свет факелов скользил по ее золотому шлему.
– Пока! – выкрикнула она, покачиваясь, будто и с ней говорят боги. – Пока Артур будет делить с ним эту клятву. Артур и его люди должны быть защитниками твоего внука. Так говорит Мерлин.
Слова жрицы, привыкшей быть оракулом, заставили Гундлеуса вскочить с места.
– Нет! – закричал он.
Но в этот момент Тевдрик сошел с помоста и встал рядом с Морганой. И всем стало ясно, что королю Тевдрику Гвентскому сегодня важнее старые боги, чем его христианский Бог.
– Артур ап Неб и его воины, – сказал Тевдрик, – будут лучшей защитой, чем любая клятва.
Утер все еще колебался. Три – счастливое число, и добавление четвертого могло навлечь недовольство богов. Но Тевдрик в угоду Утеру отверг притязания Артура на руку Норвенны, и теперь надо было вернуть долг.
– Пусть Артур даст клятву, – согласился Утер, и только боги знали, как трудно было ему принять человека, которого он считал виновником гибели своего любимого сына.
Зал одобрительно загудел. Молчал один Гундлеус Силурский.
Так закончился Великий совет, и Артур, ничей сын, был выбран одним из клятвенных защитников Мордреда.

Глава 4

Через две недели после Высокого совета в христианском храме Абоны Норвенна и Гундлеус поженились. В тот же самый вечер Норвенна вернулась в Инис-Видрин. Никто из нас, живущих там, на церемонию не пошел, хотя принцессу сопровождал целый отряд монахов. Вернулась она к нам уже как королева Норвенна Силурская, но высокая честь эта не добавила ей служанок и не увеличила охраны.
Наша жизнь на Торе почти не изменилась от того, что среди нас была королева. Мы резали солому, стригли овец, замачивали лен в прудах. Все женщины, кроме королевы, Морганы и Нимуэ, сидели за веретенами и прялками. Друидан кастрировал свиней. Пеллинор командовал воображаемыми армиями, а управляющий Хьюэл строгал длинные палочки, чтобы считать летний оброк. Мерлин так и не вернулся и не прислал о себе никаких вестей. Утер оставался в своем дворце в Дурноварии, а его наследник Мордред рос под опекой Морганы и Гвендолен.
Артур оставался в Арморике, выполняя свои обязательства перед Баном, королем Беноика. Никто из Инис-Видрина никогда не переплывал моря, не бывал в этом королевстве, и потому оно было для нас тайной. Король Беноика и его жена, королева Элейна, по слухам, создали удивительное государство, где правосудие вершилось быстро и справедливо и где самый бедный человек был накормлен в зимнее голодное время из королевских складов. Все это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, хотя впоследствии, посетив островную крепость Инис-Требс, столицу Беноика, я обнаружил, что восторженные рассказы путешественников вовсе не были преувеличением.
Артур со своими воинами помогал Бану держать врага далеко от стен города, и потому король не желал отпускать его в Британию. Или, может быть, Артур и сам не желал появляться в Думнонии, пока Утер был жив.
В Думнонии то лето было блаженным. Сжатые рожь и ячмень стеганым одеялом укутывали поля между болотами Авалона и Кар-Кадарном. В восточных садах ветки яблонь ломились от плодов. Угорь и щука жирели в заливах. Не было ни чумы, ни волков, и саксы появлялись чрезвычайно редко. Даже соседний Повис был спокойным. Все говорили, что Артур просто умрет от скуки, если приведет своих славных всадников в Думнонию.
И все же этим летом, этим спокойным летом случилось самое страшное. Утер, верховный король и пендрагон Британии, умер. Мы знали, что он болен, что приготовился к смерти, и все же надеялись, что этот момент никогда не настанет. Утер был королем бесконечно долго, при нем Думнония расцвела, и все рухнуло разом, когда перед самым сбором урожая он умер. Бедвин предпочел бы устроить верховному королю христианские похороны, но остальная часть Совета воспротивилась такому кощунству. Разбухшее тело Утера предали огню на вершине Кар-Маэса. Его меч расплавили и струйкой вылили в озеро, чтобы Гофаннон, бог-кузнец иного мира, смог выковать новый меч для возрожденной души Утера.
Епископ Бедвин послал своих самых быстрых вестников на юг Арморики, чтобы призвать Артура, а медленных посланцев отправил на север, в Силурию, – рассказать Гундлеусу, что королевство его приемного сына нуждается в защитнике, и напомнить о данной Утеру клятве.
Костер Утера горел три ночи. И только после этого пламени позволили угаснуть. Но огненные языки еще долго лизали пепелище, потому что с Западного моря налетела мощная буря и ветер раздувал и раздувал костер. Густые облака заволокли небо. Молнии боронили землю, и сильные струи дождя косили едва возросшие колосья. Все мы в Инис-Видрине попрятались в хижины и со страхом слушали рычание грома и барабанную дробь дождя по тростниковым крышам.
Невзирая на ураганный ветер, бурю и ливень, в знак того, что Мордред стал теперь королем Думнонии, над его домом водрузили знамя королевства с драконом, вышитым красной шерстью по белому полотну. Квадратное знамя это было растянуто на ивовых прутьях и прикреплено к длинной палке из вяза. На самом деле Мордред не был еще настоящим королем и не мог стать им, пока его не отвезут в Кар-Кадарн, а там мечом и приветственными криками не коронуют над королевским камнем.
Первые дурные вести пришли с севера. Горфиддид Повисский, прослышав о смерти верховного короля, послал своих копьеносцев напасть на Гвент. Люди Повиса жгли, грабили и захватывали пленников в сердце земли Тевдрика. Агрикола по мере сил отражал атаки, но в союз с Горфиддидом вступили саксы и тоже привели свои военные отряды в Гвент. Овейн, который должен был сопровождать Норвенну и младенца на юг, в Дурноварию, вместо этого повел своих воинов на север помогать королю Тевдрику. А Лигессак, бывший начальник стражи Мордреда, настоял, чтобы Норвенна осталась на Торе, в защищенном земляным валом Инис-Видрине.
Гундлеус Силурский заявил, что берет сторону Тевдрика и придет на юг, чтобы защитить свою молодую жену и королевского сына. Мы ждали. День и ночь люди следили за дальними холмами, не зная, чьи сигнальные огни они увидят – спасителей или врагов? Норвенна, хотя и вынуждена была оставаться на языческом Торе, казалась спокойной и веселой: ее сын – король, и пока ему ничто не угрожает. Рыжеволосый малыш Мордред был мрачным, упрямым ребенком, но в те тихие летние дни тоже выглядел довольным и счастливым. Он ползал голышом на солнце, и все могли видеть, как искалечена его левая ступня, напоминавшая сжатый кулак. Но в остальном он был сильным и здоровым, взращиваемый на молоке кормилицы Раллы и любви своей матери.
Пришли известия, что Гундлеус Силурский уже на пути к нам и готов забрать свою молодую жену и ее драгоценного сына. Настало время, будто бы сказал Гундлеус, провозгласить Мордреда королем в Кар-Кадарне.
– Скажи Бедвину, – приказала гонцу обрадованная Норвенна, – что мы провозгласим Мордреда до сбора урожая. И пусть Бог ускорит бег твоего коня.
Она властно запретила Моргане и Нимуэ ехать в Кар-Кадарн, потому что, заявила королева, Думнония будет христианским королевством и языческих ведьм станут теперь держать вдали от трона и ее властительного сына. Обе женщины восприняли запрет на удивление спокойно. Моргана просто пожала плечами. Но этим же вечером на закате она принесла в комнату Мерлина бронзовый котел и там уединилась вместе с Нимуэ. Они не любили друг друга и все же теперь заперлись вместе. Я подозревал, что только дело страшной важности могло быть причиной такого примирения. А Норвенна была безмятежно счастливой. Мы никогда не видели ее столь радостной, эту христианку в сердце языческого дома Мерлина.
Но явились Моргана и Нимуэ. Они с надлежащей скромностью преклонили колени перед сидящей Норвенной. Потом Моргана заявила, что гонец Гундлеуса лгал. Она и Нимуэ, сказала Моргана, заглядывали в котел и видели правду, отраженную в водяном зеркале. Победы на севере не было, и все должны быть готовы покинуть Тор, как только начнет светать, – надо искать спасения на юге, в глубине Думнонии. Норвенна молча слушала мрачное пророчество и вдруг начала плакать, бурные слезы неожиданно вызвали взрыв гнева.
– Ты просто уродливая, изувеченная ведьма! – завопила она на Моргану. – Хочешь, чтобы твой брат-бастард, безродный Артур, был королем! Не будет этого! Мой ребенок – король!
– Высокородная леди… – попыталась вмешаться Нимуэ.
– Ты – никто! – дико вскричала Норвенна. – Уходите! Обе!
Она буквально выплескивала свою ненависть на Нимуэ и Моргану, истерически стуча по столу кулаком.
На следующее утро как бы подтвердилась правота Норвенны. На северных склонах не было никаких сигнальных огней, предупреждающих об опасности. И этот день был особенно красив. Земля была отяжелена рожденными ею плодами. Холмы затуманены дремотным теплом, а небо почти безоблачно. В зарослях колючих кустарников у подножия Тора цвели маки и васильки, а в теплых воздушных потоках парили белые бабочки.
Норвенна пела утренние молитвы с приходящими монахами, а потом объявила, что уезжает с Тора и будет ждать своего мужа в кельях пилигримов в храме священного терновника.
– Я слишком долго жила среди грешников, – заявила она.
И тогда-то с восточной стены раздался предупреждающий крик стражника:
– Всадники!
Норвенна побежала к забору – там уже собралась толпа, глазевшая на отряд всадников, скакавших по земляному мосту, который вел с римской дороги к зеленеющим холмам Инис-Видрина. Лигессак, начальник стражи Мордреда, казалось, заранее знал, кто приближается к нашим стенам, и потому не раздумывая приказал своим людям пропустить подъезжавший отряд. Всадники пришпорили коней. Они приближались к нам под знаменем с ярко-алой мордой лисы. Это был сам Гундлеус, и Норвенна, увидев своего мужа, радостно засмеялась.
– Ты видишь? – обернулась она к Моргане. – Твой котел лгал.
Мордред, взбудораженный этой суматохой, начал плакать, и Норвенна резко приказала Ралле взять его на руки. Затем она потребовала, чтобы принесли ее лучший плащ, а на голову надели золотой обруч. Теперь, принаряженная, королева ждала своего короля перед дверьми дома Мерлина.
Лигессак открыл ворота в земляном валу Тора. Слабосильная стража Друидана кое-как выстроилась в неровную линию, а бедный безумный Пеллинор пронзительно кричал и метался в своей клетке. Нимуэ побежала к комнатам Мерлина, а я отправился за Хьюэлом, управляющим Мерлина, который спешил поприветствовать короля. Этот одноногий старик с огромным мечом на боку всматривался в приближавшихся всадников и вдруг нахмурился, увидав в их рядах друида Танабурса.
– Я думал, Гундлеус отказался от старой веры, – пробурчал он.
– А я думал, он отказался от Лэдвис! – хихикнул писец Гудован. Он кивнул в сторону силуров, карабкавшихся по крутой узкой тропе Тора. – Видите?
Я действительно разглядел среди мужчин в кожаных доспехах женщину. Она была в мужском наряде и даже с мечом в руке, но на ветру свободно развевались ее длинные черные волосы. Гудован снова хихикнул:
– Нашей маленькой королеве придется как следует постараться, чтобы перебороть это отродье сатаны.
– Кто сатана? – наивно спросил я и тут же получил здоровенный пинок от Гудована.
Хьюэл все еще хмурился, глядя на силурских воинов, преодолевавших последние каменные ступени, и рука его сжимала рукоять меча. Вдруг, будто какая-то неведомая сила толкнула его, он подался вперед и закричал:
– Лигессак! Закрой ворота! Закрой! Сейчас же!
Лигессак приложил руку к уху, будто не расслышал слова Хьюэла, и вопросительно взглянул на Норвенну.
– Это мой муж, – проговорила королева. – Муж, а не враг. Оставь ворота открытыми, – властно приказала она Лигессаку.
Тот почтительно поклонился.
Хьюэл с проклятиями, постукивая костылем, заковылял к хижине Морганы, а я остался на месте и с любопытством глазел на эти залитые солнцем ворота. Хьюэл исчез в хижине Морганы, а оттуда выбежала Себила с завернутым в золотое покрывало Мордредом на руках и встала рядом с Норвенной. Молодая королева была озадачена тем, что ребенка держит сакская рабыня, а не Ралла, но времени выспрашивать у нее не было. Король уже находился рядом.
Гундлеус, взбиравшийся на крутой Тор в тяжелых военных доспехах, вспотел и слегка задыхался. На нем были кожаная нагрудная пластина, подбитые мягкой материей брюки, высокие башмаки, железный шлем, увенчанный лисьим хвостом, и плотный красный плащ с закинутой на плечи длинной полой. Щит его, украшенный гербом с изображением лисицы, висел на левом боку, меч был у правого бедра, а в руке сверкало наконечником тяжелое боевое копье. Норвенна подняла полные руки, чтобы встретить и обнять своего повелителя, и Гундлеус шагнул вперед.
– Я вручаю тебе мой меч, дорогая королева, – сказал он звенящим голосом, и лицо Норвенны озарилось улыбкой.
Гундлеус отшвырнул копье и вытащил меч, но вместо того, чтобы протянуть его Норвенне рукоятью, направил острие к ее лицу.
– Я радуюсь твоему возвращению, мой дорогой повелитель, – произнесла она обязательное приветствие и опустилась перед ним на колени, как того требовал обычай.
– Поцелуй меч, который будет защищать королевство твоего сына, – приказал Гундлеус.
Норвенна подалась вперед, чтобы дотронуться губами до сверкающей стали, как вдруг Гундлеус с силой вонзил ей в горло острие клинка. Он смеялся, убивая свою молодую жену, смеялся, когда широкое лезвие мягко вошло в ее горло, и продолжал смеяться, когда ее окровавленное тело корчилось на земле. Кровь сочилась с лезвия меча, кровь окропила траву, кровь проступила на голубом плаще королевы.
Себила, державшая на руках ребенка, уронила его и с криками умчалась прочь. Мордред заплакал, но меч Гундлеуса мгновенно вонзился в крохотное тельце, и золотая ткань окрасилась алым цветом.
Всадники Гундлеуса с копьями наперевес рассыпались по городу, и Лигессак неожиданно для всех присоединился к силурам и помогал копьеносцам убивать своих соотечественников. Силурские солдаты сделали кровавую работу быстро и ловко. Стражники Мордреда и несчастные воины Друидана были перебиты. Впервые в жизни я видел людей, умиравших на копьях, и слышал ужасные крики несчастных, чьи души отлетали в иной мир.
Норвенна и Мордред были мертвы. Враги устремились к башне Мерлина. Моргана, подскакивая, бежала в сторону морских ворот. Толпа женщин, детей и рабов устремилась следом за Морганой. Ралла, Себила и те из уродцев Друидана, что сумели увернуться от разящих мечей силуров, рассыпались по Тору. Пеллинор, голый, радостно и бессмысленно вопивший, подпрыгивал в своей клетке. Хромой Хьюэл храбро обнажил меч.
Я спрыгнул с крепостного вала и побежал к дому. Смелым я не был, но просто любил Нимуэ и хотел убедиться, что она в безопасности. Вдруг маленькая рука схватила меня и с поразительной силой потащила в укрытие за корзинами с праздничными нарядами.
– Ты не можешь помочь ей, дурень, – раздался у меня над ухом тоненький голосок Друидана. – Замри!
Гундлеус и Танабурс вошли в дом. Через распахнутые двери я видел, как король, его друид и еще трое мужчин в шлемах решительно шагали к дверям комнаты Мерлина. Танабурс ногой открыл небольшую дверцу, и они с копьеносцами исчезли внутри.
Я слышал, как смеялся Гундлеус, как силуры, раскидывая вещи, рылись в корзинах и коробах. И вдруг закричала Нимуэ. Это был дикий крик боли и тоски.
– Это отучит тебя плевать на мой щит, – послышался сквозь рыдания Нимуэ грубый голос Гундлеуса.
И новый вопль Нимуэ.
– Они ею попользовались, – хихикнул Друидан.
Только боги знали, что они сделали с Нимуэ, потому что она так никогда и не рассказала об этом. Но никаких рассказов и не требовалось. Они сделали то, что обычно творили солдаты с пленными женщинами, и оставили ее истекающей кровью и полупомешанной. А когда они обнаружили, что сокровищница Мерлина набита заплесневелой чепухой, а не золотом, ткнули головешку из костра в разоренные корзины. Из двери повалил дым. Я закутал голову полой куртки и ринулся сквозь удушающий дым в комнату Мерлина. Нимуэ лежала ничком, обхватив руками голову. Кровь заливала ее обнаженные ноги. Дым перехватывал дыхание, языки пламени плясали над коробками, пронзительно кричали кошки, со свистом хлопая крыльями, носились под потолком летучие мыши.
– Пойдем! – отчаянно вскричал я.
Нимуэ не двигалась.
Я подбежал к двери, ведущей в башню Мерлина, надеясь отыскать хоть какой-нибудь выход. Но, открыв дверь, обнаружил, что она ведет в замкнутую, без единого выхода, комнату. Мельком я успел заметить, что башня была совсем пуста, ничего, хоть отдаленно напоминающего таинственную сокровищницу. Голый земляной пол, четыре деревянные стены и дыра в кровле. Это была комната, открытая небесам, однако сквозь сгущающуюся пелену дыма я увидел на полпути к дымовому отверстию деревянную площадку, к которой вела прочная лестница. Сидя на этой площадке, Мерлин слушал шепот богов. Какое-то мгновение я смотрел на это священное место, но дым все усиливался, и это заставило меня действовать. Я бегом вернулся к Нимуэ, схватил с лежанки черный плащ и завернул в него мою подругу, словно больное животное. Вскинув на плечи узел с ее легким телом, я стал пробираться к двери. Огонь теперь ревел, и красные языки пламени жадно лизали сухое дерево стен. Из глаз моих лились слезы, легкие разрывало от дыма, повисшего в проеме двери. Я выломал кусок штукатурки, отогнул ивовый каркас, ударом ноги проделал в трухлявой стене дыру и протиснулся наружу. Свежий воздух, казалось, оживил Нимуэ. Она соскользнула с моего плеча и отняла руки от лица. Увидев, что сотворил с нею Гундлеус, я понял, почему так страшен был ее последний крик. Вместо глаза на ее лице зияла пустая впадина, заполненная кровью. Нимуэ снова закрыла рану окровавленной ладонью. Я схватил ее за свободную руку и потянул к ближайшей хижине.
Один из людей Гундлеуса увидел нас – разъяренный предводитель силурских воинов закричал, что ведьму надо взять живьем и кинуть в огонь. Началась погоня. Добежав до ближайшего пролома в частоколе, я обнаружил мертвого Хьюэла, добряка Хьюэла, он лежал рядом со сломанным костылем и с обнаженным мечом в руке. Я выхватил из его безжизненной руки меч и потащил Нимуэ вперед.
Мы домчались до крутого южного склона и съехали по скользкой траве. Нимуэ ошалела от боли, а я был вне себя от страха. Оказавшись у подножия Тора, мы, спотыкаясь, протащились мимо святого колодца, миновали сад христиан и через ольховую рощу сбежали вниз к тому месту, где рядом с рыбачьей хижиной стояла болотная лодка Хьюэла. Я толкнул Нимуэ в легкую, сделанную из связанных пучков тростника лодочку, оттолкнулся от деревянной пристани ясеневой палкой и направил лодку к расширяющемуся руслу реки. Люди Гундлеуса бежали вдоль деревянного помоста, пытаясь настичь нас, но я повернул лодку в сторону притока. Лигессак выпустил стрелу, однако мы были уже далеко, и стрела бесшумно погрузилась в темную воду. Позади нас виднелась вершина Тора – языки пламени плясали над крышами хижин, жадно пожирая соломенные кровли, черный дым курился над домом и башней Мерлина, поднимаясь в голубое небо.
Нимуэ свернулась калачиком на носу лодки, прикрывая одной рукой пустую глазницу.
– Я претерпела две раны мудрости, Дерфель, – прохрипела она. – Рану тела и рану гордости. Осталось столкнуться с безумием, и я стану такой же мудрой, как Мерлин.
Дикая улыбка исказила ее лицо, и мне показалось, что она уже заклята безумием.
– Мордред мертв, – сказал я, – мертвы Норвенна и Хьюэл.
Нимуэ, казалось, не слышала. По-моему, ее охватил восторг оттого, что удалось пройти две ступени на пути к мудрости.
Я повернул лодку в озеро Лиссы, огромное черное озеро на южной окраине болот. Там был Замок Эрмида, как называлось небольшое деревянное селение, усадьба вождя племени Эрмида. Его люди, надеялся я, помогут нам. Затем мы будем пробираться на юг, пока нас не скроет ночь или не встретятся друзья.
Наша тростниковая лодка скользила вдоль затененного деревьями причала Эрмида, когда я увидел других беглецов с Тора. Тут были и Моргана с Себилой, и Ралла с плачущим ребенком на руках. Была тут и Линет, ирландская девушка, которая рванулась к берегу, чтобы помочь Нимуэ. Никто не знал, что произошло с беднягой Пеллинором и Друиданом. Невдалеке столпились три плачущие служанки Норвенны, дюжина испуганных найденышей Мерлина и горстка изувеченных солдат Друидана.
– Нам нельзя оставаться здесь, – сказал я Моргане, – они ищут Нимуэ.
– Они ищут не Нимуэ, дурачок, – резко ответила Моргана. – Им нужен Мордред!
– Мордред мертв! – воскликнул я.
Моргана выхватила из рук Раллы ребенка и сдернула с него лоскут грубой коричневой материи. Я увидел ногу с изуродованной ступней.
Онемевший, я уставился на Раллу и ее мужа Гвилиддина, не понимая, как они могли позволить своему собственному сыну умереть вместо другого.
– Он король, – просто объяснил Гвилиддин, указывая на Мордреда, – а наш мальчик был просто сыном плотника.
– Но Гундлеус скоро увидит, что у младенца, которого он убил, обе ноги здоровые, – сурово проговорила Моргана. – Тогда они все кинутся нас искать. Идем на юг.
Мы вышли до полудня, углубившись в зеленые заросли. Один из охотников Эрмида вел нас узенькими тропками и тайными дорогами. Впереди шагал Гвилиддин с несколькими идиотами Друидана, от которых было бы мало пользы в случае нападения. Я, никогда не дравшийся, шел в арьергарде с заткнутым за веревочный пояс мечом Хьюэла и тяжелым силурским военным копьем в правой руке. От Замка Эрмида до Кар-Кадарна было не менее четырех часов ходу, а мы шли кружным путем, плутая тайными тропами.
Моргана, которой было ведомо мировое зло, проницательно заметила, что силурский король задумал эту войну еще со времени Высокого совета и просто ждал смерти Утера, дабы кинуться в атаку в союзе с Горфиддидом. Нас всех одурачили. Но чтобы быть уверенным в победе, Гундлеусу надо найти нас и убить Мордреда.
Огромный лес поглотил нас. Изредка в густой листве слышалось гортанное бормотание голубя, возникал дробный стук дятла. Один раз в кустах раздался громкий треск, и мы замерли, боясь появления всадника-силура, но это был всего лишь клыкастый кабан. Нимуэ молча, не жалуясь, хромала впереди меня. Рядом со мной шла худая темноволосая девушка Линет.
– Что теперь будет с нами, Дерфель? – спросила она.
– Не знаю.
– Мерлин придет?
– Надеюсь, – сказал я. – Или явится Артур.
Мы уже вышли из лесу, когда вдруг на опушку выскочил олень.
– Ложитесь! – прошипел охотник, и все рухнули в траву.
Из-за деревьев выехал вспугнувший оленя всадник. Он был так близко, что я смог разглядеть маску лисы на его круглом щите. У него были длинное копье и рог, в который он затрубил. Вдалеке послышался ответный звук рога. И наступила тишина.
Текли долгие минуты. У речки над пастбищем жужжали пчелы. Мы затаились, не отрывая глаз от стены деревьев перед опушкой и опасаясь увидеть новых всадников. Но никто не появился, и проводник прошептал, что надо ползти к речке, перейти ее вброд и добраться до зарослей на том берегу. Мы ползли долго и трудно. Особенно мучительно было Моргане с ее изуродованной левой ногой.
К середине дня мы пересекли другую, более широкую и глубокую реку, где мне было почти по грудь. Я старательно оберегал от воды свой меч. Это был прекрасный клинок, выкованный прославленными кузнецами Гвента. Рукоять была вырезана из яблони, с круглой, как шар, головкой эфеса.
Другой берег реки продолжался просторным пастбищем. Едва мы пересекли его и вошли в лес, как я услышал позади глухой стук копыт. Послав сигнал вперед, я сжал в руках меч, а тяжелое копье отдал подошедшему Гвилиддину. Он прислушался к звуку шагов и удовлетворенно кивнул сам себе.
– Их только двое, – спокойно сказал Гвилиддин. – Они спешились. Я займусь первым, а ты удерживай второго, пока я не расправлюсь со своим. Ложись! – вдруг приказал он свистящим шепотом. – Прячься!
Я припал к земле, охваченный внезапно нахлынувшим страхом. Ладони мои взмокли, правая нога дергалась, во рту пересохло, к горлу подступила тошнота. Хьюэл преподал мне уроки боя, но я никогда еще не встречался с человеком, готовым убить меня.
– Спокойствие, мальчик, спокойствие, – тихо сказал Гвилиддин. Он бился рядом с Утером, он стоял лицом к лицу с саксами, а теперь на родной земле с длинным копьем в жилистой руке, широко расставив ноги, он с полуусмешкой ждал приближения врага. – Это месть за моего ребенка, – мрачно добавил Гвилиддин. – Боги на нашей стороне.
Я съежился за кустами ежевики. Мое укромное место было безопаснее, чем почти открытое пространство под деревом, где стоял Гвилиддин. И все же я почувствовал себя выставленным напоказ, когда оба наших преследователя вынырнули из чащи всего в дюжине шагов от нас.
Это были два молодых копьеносца с кожаными нагрудными пластинами и в длинных плащах из грубой красновато-коричневой материи. Их заплетенные в косички длинные бороды падали на грудь, темные волосы были стянуты на затылке кожаными ремешками. Лицо ближайшего ко мне мужчины было испещрено боевыми шрамами, рот полуоткрыт, виднелись ощеренные желтые зубы. Меня обуяло непреодолимое желание умчаться подальше, но на левой ладони засвербел, запульсировал шрам, оставленный Нимуэ, и это теплое биение неожиданно прибавило мне смелости.
– Мы слышали оленя, – сказал второй мужчина.
– Мы слышали плач младенца, – возразил первый.
– Ублюдки исчезли, – откликнулся его товарищ.
Я все время повторял про себя имя Бела, моля бога сделать меня мужчиной. Лес вокруг нас дышал мирным теплом. Враги были уже в шести шагах, когда Гвилиддин выпрыгнул из своего укрытия и с воинственным кличем ринулся вперед.
Я побежал следом, и внезапно страх сменился впервые ощущаемой, Богом данной бешеной радостью боя. Пусть Господь и Его ангелы простят меня, но в тот день я познал счастье битвы и долго еще потом с такой же страстью желал ощутить ее снова, как томимый жаждой путник, мечтающий о глотке воды.
Не успел я опомниться, как один из силуров уже корчился на земле, а Гвилиддин вколачивал острый наконечник копья сквозь кожаные латы в его грудь. Второй воин напрягся, выставив вперед копье. Я прыгнул на него и, уклонившись от блестевшего на солнце острия, ударом клинка сшиб копье, едва коснувшееся моего правого бока.
«Крепче держи запястье, мальчик», – словно бы услышал я голос Хьюэла и, выкрикнув его имя, с силой опустил меч на шею силура. Стальное лезвие легко углубилось в тело врага, как топор в труху гнилого дерева. Я вырвал меч и ударил во второй раз. Кровь забулькала в горле умирающего и полилась по его груди. Он медленно и тяжело опустился на покрытую опавшей листвой землю.
Я стоял рядом, дрожа и еле сдерживая подступавшие рыдания. Высоко в листве пронзительно закричала птица. Я не мог двинуться. Тут плечи мои охватила сильная рука Гвилиддина, и слезы хлынули у меня из глаз.
– Ты хороший парень, Дерфель, – сказал Гвилиддин, и я приник к нему, как ребенок к отцу. – Все хорошо, – повторял он снова и снова. – Отлично сработано, мальчик. – Он гладил меня, пока не унялась моя дрожь и не высохли слезы. – Теперь идем.
Я еще содрогался от недавних рыданий, от ужасной мысли, что убил человека. Вдруг я понял, что в смертельной схватке защитил короля, и бредовая радость охватила меня.
– Вы наделали столько шума, что вскоре все силуры явятся сюда и будут наступать нам на пятки, – прорычала Моргана. – Идем! Двигайтесь быстрее!
Нимуэ отнеслась к моей победе с видимым равнодушием. Зато Линет жаждала услышать каждую подробность, и я, рассказывая, преувеличивал и силу врага, и свою храбрость, а восхищенные восклицания и испуганные вздохи Линет толкали меня на еще большее хвастовство. Ее рука оказалась в моей. Я не отрываясь глядел в ее большие темные глаза и поражался, почему никогда по-настоящему не замечал, как она красива. Мы шли весь долгий день, пока наконец не свернули в сторону холмов, на которых, как неподвижный страж, высился Кар-Кадарн.
Еще через час мы стояли на опушке леса у подножия холма. Солнце висело высоко в небе, и его нежный свет обливал западные крепостные валы Кар-Кадарна. Ни одного стражника не было на стенах крепости, ни единого дымка не поднималось над крышами скрытого за валами поселка. Мирная тишина подтолкнула Моргану к решению пересечь открытое пространство и взобраться по западной тропе к королевской крепости.
Мы вышли на пастбище, и перед нами вытянулись длинные тени. Нимуэ, которая до сих пор, казалось, была отрешенной от всего, скинула башмаки и пошла босой. Над нашими головами медленно плыл ястреб; испуганный шумом, откуда-то стремительно выскочил заяц и ошалело понесся, скрываясь в высокой траве. Цель была уже близка, и люди повеселели. Мы преодолели все и принесли Мордреда к месту его рождения – на королевский холм Думнонии. Но не успели мы пройти и половины пути к спасительному убежищу, как за нашими спинами появился враг – военный отряд Гундлеуса.
Если бы Гундлеус даже не собирался преследовать короля-младенца, он все равно должен был бы прийти сюда, в Кар-Кадарн, священное место думнонийских королей. Ведь ему нужно было никак не меньше, чем корона Думнонии. А как гласит старая поговорка, тот, кто владеет Кар-Кадарном, тот обладает и Думнонией, кто владеет Думнонией, тот правит Британией.
Силурские всадники неслись впереди копьеносцев. Было ясно, что через несколько минут они нас настигнут. Всадники вытянулись в длинную линию. Их плащи прикрывали крупы лошадей, ножны свисали сбоку, а солнце сверкало на кончиках копий, и лучи его скользили по развевавшемуся знамени с изображением лисьей морды. Гундлеус в блестящем стальном шлеме с гребнем из лисьего хвоста скакал под знаменем. Лэдвис с обнаженным мечом в руке находилась рядом с ним, а Танабурс в свободном, хлопающем на ветру платье трусил на серой лошадке по другую сторону от короля.
Я уже во второй раз готовился умереть, когда вдруг распахнулись ворота Кар-Кадарна и наружу стремительно вытекла людская река. Одетые так же, как и всадники Гундлеуса, конники несли щиты с драконом, знаком Мордреда.
Мы побежали им навстречу.
– Пятьдесят копий, – пробормотал Гвилиддин. Он пересчитывал наших спасителей. – Слишком мало.
Гундлеус решил отрезать нам путь к отступлению. Раз уж его враги собрались в одном месте, он намеревался уничтожить всех разом. Числом его отряд превосходил думнонийцев, но, спустившись вниз с холма и отдалившись от крепости, они лишились единственного своего преимущества.
Конники Думнонии с грохотом пронеслись мимо нас. Это были не легендарные всадники Артура, которые на скаку могли срубать крыши с домов, а всего лишь легкая кавалерия вооруженных разведчиков. Но они все же образовали защитную стену между нами и силурскими копьеносцами. Мы увидели, что командует спасительным отрядом сам Овейн, могучий Овейн, лучший воин короля и величайший борец всей Британии. Мы были уверены, что Овейн сейчас далеко на севере, сражается бок о бок с мужчинами Гвента в горах Повиса, и вот он тут, в Кар-Кадарне!
До сумерек оставалось еще часа два и не менее четырех часов – до полной тьмы. Солнце светило достаточно ярко, и это давало Гундлеусу возможность закончить резню засветло. Но сначала он попытался убедить нас не силой, а словом. Блистающий и роскошный, он выехал вперед с перевернутым в знак мира щитом.
– Люди Думнонии, – прокричал он, – отдайте мне ребенка, и я уйду!
Никто не ответил. Овейн был скрыт щитами своих воинов, и потому Гундлеус не видел его. Он обращался ко всем нам.
– Это искалеченный ребенок! – выкрикнул король Силурии. – Проклятый богами. Неужто вы надеетесь, что удача посетит страну, которой правит король-урод? Вы хотите, чтобы саксы стали хозяевами этой земли? Что еще может принести увечный король, кроме несчастий и горя?
И снова никто не ответил, хотя, Бог свидетель, в наших рядах было немало людей, которые опасались, что Гундлеус говорит правду.
Гундлеус снял шлем и снисходительно заулыбался.
– Вы можете сохранить себе жизнь, – пообещал он, – если отдадите мне ребенка. – Он ждал ответа, которого не последовало. – Кто командует вами? – наконец спросил он.
– Я! – Овейн протиснулся сквозь ряды воинов, чтобы занять свое настоящее место перед линией щитов.
– Овейн. – Гундлеус узнал силача, и я увидел искорку страха в его глазах. – Лорд Овейн, – поправился Гундлеус, назвав надлежащий титул, – сын Эйлинона и внук Кулваса, я приветствую тебя! – Король поднял к солнцу острие копья. – Не забывай, у тебя есть сын, лорд Овейн.
– У многих мужчин есть сыновья, – спокойно ответил Овейн, – тебе-то какое дело?
– Ты хотел бы, чтобы твой сын оказался без отца? – спросил Гундлеус. – Ты хочешь, чтобы ваши земли превратились в пустыню, ваши дома были спалены, а твоя жена стала игрушкой моих людей?
– Моя жена, – сказал Овейн, – сама может победить в бою всех твоих мужчин и тебя тоже, Гундлеус! Возвращайся к своей шлюхе, – он кивнул в сторону Лэдвис, – и поделись ею со своими людьми.
Мужественное спокойствие Овейна приободрило нас. Он выглядел непобедимым со своим массивным копьем, длинным мечом и обитым железными пластинами щитом. Неукротимый боец всегда дрался с обнаженной головой, презирая опасность, а его мускулистые руки были сплошь татуированы драконами Думнонии и его собственным символом – клыкастым кабаном.
– Отдай мне ребенка. – Гундлеус старался не обращать внимания на насмешки. – Отдай мне короля-калеку.
– Отдай мне свою шлюху, Гундлеус, – возразил Овейн. – Ты не тот мужчина, что нужен ей. Отдай ее мне – и можешь убираться с миром.
Гундлеус плюнул, пожал плечами и повернул лошадь назад. Свой щит он тоже перевернул, давая знать, что готов к бою.
Это была моя первая битва.
Думнонийские всадники встали стеной и ощерились копьями, скрыв за этой живой оградой женщин и детей. Наши враги выстроились в боевом порядке. В рядах силуров был и предатель Лигессак. А Танабурс начал ритуальный танец, прыгая перед стеной щитов на одной ноге, с поднятой рукой и прищуренным глазом. Из силурских рядов полетели в нашу сторону оскорбительные выкрики. Копьеносцы Гундлеуса хвастали, что перережут нас, как свиней. При этом они медленно продвигались вперед, но, пройдя шагов пятьдесят, остановились.
Две линии бойцов застыли одна против другой. Требовалась невероятная смелость, чтобы первым решиться атаковать плотный ряд щитов с выставленными вперед стальными жалами копий. Впоследствии я видел армии, стоявшие друг против друга часами, прежде чем собирались с мужеством для начала атаки. Чем старше был воин, тем больше ему требовалось смелости. Только молодые не понимали, какой неприступной может быть стена щитов, и, кидаясь в атаку, погибали.
Силуры, не двигаясь, принялись стучать древками копий о щиты. Беспорядочный грохот должен был вывести нас из равновесия и толкнуть на копья противника. Наши ряды не дрогнули.
– Сначала будет несколько ложных атак, парень, – успокоил меня стоявший рядом солдат.
И верно, не успел он договорить, как несколько силуров выскочили вперед и метнули в нас копья. Наши люди сдвинули щиты, и длинные копья вонзились в них. Одновременно силуры, не ломая линию, сделали несколько шагов нам навстречу. Овейн приказал немедленно двинуться вперед. Вражеская стена тут же замерла.
– Отойдите назад! – приказал нам Овейн.
Сам он выехал перед линией своих воинов и вызвал Гундлеуса биться один на один.
– Неужто ты баба, Гундлеус? – кричал самый могучий воин нашего короля. – Где потерял храбрость? Или хлебнул маловато хмельного меду? Отправляйся, трусливая женщина, к своему ткацкому станку! Возвращайся к вышиванию! Кидай меч и возьми в руки веретено!
Мы, послушные приказу предводителя, медленно отступали. Но внезапная атака врагов заставила нас снова замереть на месте и поднять щиты. Засвистели копья. Одно пролетело прямо над моей головой, обдав холодным порывом смертоносного ветерка. Овейн с презрительной улыбкой отражал щитом летевшие в него копья и не уставал засыпать нападавших градом насмешек.
– Кто учил вас кидать копья? Ваши матери? – Он смачно плюнул в сторону врагов. – Выходи, Гундлеус! Сразись со мной! Покажи своим трусам, что ты король, а не мышь!
Силуры, стараясь заглушить насмешки Овейна, колотили древками копий по щитам. Он повернулся к ним спиной, словно желая выказать полное презрение, и вполголоса приказал нам:
– Назад!
Вдруг два молодых силура отбросили щиты и копья, сорвали с себя одежду и полуобнаженные выскочили вперед.
– Вот теперь и начнется! – мрачно шепнул мой сосед.
Голые воины, наверное, были пьяны или возбуждены заклинаниями Танабурса и считали, что их тела защищены от вражеских клинков. Я слыхал о таких безумцах и знал, что их самоубийственный пример становился обычно сигналом для начала настоящей атаки. Сжав свой меч, я попытался дать себе обет умереть достойно, но на самом деле мог только оплакивать себя и свою жизнь. Только сегодня я стал мужчиной и вот теперь должен был умереть. Я присоединюсь к Утеру и Хьюэлу в ином мире и буду там многие годы бродить бестелесной тенью в ожидании того дня, когда моя душа найдет другое человеческое тело, в котором сможет вернуться в этот теплый, зеленый мир.
А те двое распустили волосы, подняли копья и мечи и совершили воинственный танец перед строем силуров. Они выли, ввергая себя в боевое неистовство, и, танцуя, все приближались и приближались к Овейну с обеих сторон. Их мечи и наконечники копий кроваво мерцали в лучах заходящего солнца. Гигант подбросил в руке копье, будто прикидывая его вес, и приготовился к стычке, которая могла стать началом атаки замершей вражеской армии.
И тут протрубил рог.
Воздух пронзил такой ясный и холодный звук, какого я никогда раньше не слышал. Рог протрубил один раз, другой. Эти чистые, холодные ноты отрезвили даже двоих полуголых храбрецов. Они замерли, повернув головы на восток, откуда прилетели звуки рога.
Я тоже оглянулся. И был ослеплен.
Казалось, на смену умирающему солнцу поднялось новое, сверкающее. Свет переливался по пастбищу, ослепляя нас, но потом лучи скользнули вбок, и я понял, что это только отражение настоящего солнца, сияющего на щите, начищенном словно зеркало. Этот щит держал человек, какого прежде я не видел. Величественный, высоко сидящий на огромном коне воин в окружении таких же необыкновенных людей, мужчин с плюмажами, мужчин в латах, словно бы вышедших из легенды богов, спустившихся на это поле сражения. Над высоко поднятыми головами, над шлемами с развевающимися плюмажами полыхало знамя, которое я стал любить больше всех знамен на всей земле Господа. Это было знамя с изображением медведя.
Рог протрубил в третий раз, и я внезапно осознал, что не умру. Я плакал от радости, и все наши копьеносцы плакали и кричали, а земля дрожала под копытами коней. И сидели на них похожие на богов люди, которые спешили спасти нас.
Подоспел сам Артур.

Часть вторая
Принцесса-невеста

Глава 1

Игрейна требует от меня рассказов о детстве Артура. Она слышала о мече в камне и хочет, чтобы я написал об этом. Артур, считает она, был зачат духом, снизошедшим на королеву, и в день его появления на свет небеса наполнились громом. Может, небеса и впрямь были в ту ночь сотрясаемы громом, но все, у кого я об этом спрашивал, спали и ничего не слышали. А что касается меча и камня, тут я не спорю – был и камень, и меч, но о них речь впереди. Меч носил имя Каледфолх, что означает «разящая молния». Игрейна называет его по-другому – Экскалибур. Что ж, и я впредь стану его так называть, тем более что самому Артуру было все равно, как именуют его длинный меч. Наплевать ему было и на свое детство.
Но ради самой прекрасной и благородной моей защитницы я готов записать и то малое, что мне удалось узнать. Артур, хоть и отказался от него Утер в Глевуме, был все же сыном верховного короля, но выиграл от этого не многое, потому что Утер наплодил незаконнорожденных отпрысков не меньше, чем бродячий кот. Мать Артура, как и мою дорогую королеву, звали Игрейной. Она прибыла из Кар-Гая в Гвинедд. Поговаривали, будто она – дочь Кунедда, правителя Гвинедда, что был верховным королем до Утера. Артур говорил, что мать его была самой удивительной, умной и красивой женщиной, но от других слышал я, будто красота ее была омрачена злобным умом. В год рождения Артура Утер отказался от четырех прижитых с нею детей, и этого она никогда не прощала своему сыну. Игрейна почему-то верила, что как раз Артур стал тем лишним незаконнорожденным ребенком, из-за которого Утер отверг ее, свою любовницу.
Из всех рожденных Игрейной детей выжили лишь Артур и три девочки. Артур обожал мать, всегда защищал ее и рыдал безутешно, когда она умерла от лихорадки. В то время ему было тринадцать лет, и Эктор, его покровитель, обратился к Утеру с просьбой помочь четырем впавшим в нищету сиротам. И Утер разрешил привезти их в Кар-Кадарн. Артура взяли ко двору верховного короля, где он научился владеть мечом и копьем. Там же он встретился и с Мерлином. Но, потеряв всякую надежду на благосклонность Утера, Артур последовал за своей старшей сестрой Анной в Бретань. Там, в воинственной Галлии, он стал великим солдатом, а Анна, всегда ценившая воинские таланты брата, не упускала возможности дать знать о его подвигах Утеру. Именно поэтому Утер призвал Артура обратно в Британию, когда затеялась война, приведшая к смерти его сына. Остальное вам ведомо.
Вот и рассказал я Игрейне все, что сам знал о детстве Артура, а уж в том, что она расцветит мой сухой рассказ легендами, не сомневаюсь. Среди простого народа об Артуре ходит немало подобных историй. А мне свою историю иногда хочется записать на языке бриттов, но я не осмеливаюсь, ибо епископ Сэнсам, которого Господь возвышает над всеми святыми, и так с подозрением поглядывает на мои писания. Временами он даже пытается прекратить эту работу, а то и приказывает исчадиям ада помешать мне. Как-то я обнаружил, что исчезли перья для письма, а в другой раз в роге для чернил оказалась моча. Но Игрейна возместила мне все потери, а Сэнсам, пока он не овладеет языком саксов, не сможет утвердиться в своих подозрениях и ни за что не догадается, что пишу я вовсе не Евангелие для саксов.
Игрейна просила меня выкладывать всю правду об Артуре, но гневалась, если эта правда не сходилась с волшебными сказками, которые ей плетут кухарки или служанки в гардеробной. Но я не могу придумывать и писать о том, чего не видел. Бог простит меня, если я изменил кое-какие мелочи, но ничего важного никогда не скрывал и не измышлял. Итак, когда Артур спас нас в битве перед стенами Кар-Кадарна, я догадался, что он приехал туда задолго до нашего появления. Овейн и его люди знали, что Артур и его всадники, прибыв из Бретани, прятались в лесах севернее Кар-Кадарна. Запалив Тор, Гундлеус совершил ошибку, ибо высокие столбы дыма от пожарищ послужили сигналом разведчикам Овейна и они следили за людьми Гундлеуса уже с середины дня. Овейн, помогавший Агриколе отражать нападение Горфиддида, поспешил на север навстречу Артуру. Не знай Овейн, что Артур где-то поблизости, он наверняка отослал бы младенца Мордреда со своим самым быстрым гонцом в безопасное место. Впрочем, для затейливости моей истории я совершу небольшой грех и приберегу известие о приезде Артура для самой последней минуты. Этому я научился у бардов, которые знали, как завлечь слушателя.
У нас в Динневраке все еще продолжается зима. Холод ужасный, но после того, как найден был замерзшим в своей келье брат Арон, король Брохваэль приказал Сэнсаму зажечь костры. Святой медлил, пока сам король не прислал наконец из своего двора дров на растопку, и поэтому у нас сейчас горят костры. Пусть они небольшие, но все-таки огонь дает толику тепла, и писать намного легче. Мне надо благодарить Господа за дарование огня и за силу продолжать историю об Артуре, короле, которого никогда не было, великом воине врага Бога.

* * * 

Не стану утомлять вас подробным описанием той битвы перед Кар-Кадарном. Да это была вовсе и не битва, а бойня, полный разгром. Спастись смогла лишь горстка силуров. Сбежал и предатель Лигессак, но большая часть людей Гундлеуса попала в плен. Самого Гундлеуса, Лэдвис и Танабурса взяли живыми. Я никого не убил. Даже не задел кончиком меча.
Я мало что помню из той кровавой резни, потому что смотрел только на Артура.
Он сидел верхом на Лламрей, своей огромной черной кобыле с лохматыми щетками над толстыми бабками ног, с плоскими железными подковами, с привязанными к копытам кожаными ремешками. Все люди Артура восседали на таких же больших лошадях, у которых ноздри были вырезаны, чтобы им легче было дышать. Грудь животных защищали от ударов копий щиты из твердой кожи. Артур держал в руке длинное тяжелое копье, звавшееся Ронгоминиадом, а его щит Винебгортихэр был сделан из ивовых пластин, покрытых листом кованого серебра, сверкавшего в лучах солнца. У его бедра висел нож под названием Карнвернхау и знаменитый меч Экскалибур в черных ножнах, оплетенных золотой нитью.
Сначала я не видел лица Артура, потому что голова его была закрыта железным полированным шлемом с прорезями для глаз и темной дырой для рта. Над изукрашенным серебряными узорами шлемом развевался высокий плюмаж из белых гусиных перьев. Плащ его, как и плюмаж, был белым и свисал с плеч, прикрывая от горячих лучей солнца длинную чешуйчатую кольчугу. Все доспехи были римскими, выкованными из сотен пластин-чешуек, которые перекрывали одна другую так, что наконечник копья всегда натыкался на двойной слой железа. Когда Артур двигался, доспехи звенели и поблескивали, и казалось, будто играют сразу сотни солнышек. Всего лишь несколько кузнецов умели ковать такие доспехи, и очень немногие могли их купить. Артур снял эти доспехи с франкского вождя, которого убил в Арморике. Военный наряд дополняли кожаные башмаки, кожаные перчатки и кожаный пояс с черными посеребренными ножнами, в которых покоился Экскалибур, защищавший своего хозяина от всех бед.
Мне, ослепленному его появлением, Артур показался белым сияющим богом, сошедшим с небес на землю. Я не мог отвести от него глаз.
Артур обнял Овейна, и я услышал, как двое мужчин рассмеялись. Овейн был просто высоченным, и все же Артур, не так крепко сбитый и коренастый, умудрялся смотреть ему прямо в глаза. Овейн, казалось, весь состоял из бычьих мускулов, Артур же, напротив, был худым и жилистым. Гигант гулко хлопнул Артура по спине, и тот незамедлительно вернул ему дружеский удар, а потом оба, обнявшись, направились к тому месту, где стояла Ралла с Мордредом на руках.
Артур упал на колени перед своим королем и с удивительной грацией для закованного в латы воина поднял руку в перчатке, чтобы дотронуться до края платья ребенка. Он отвел в стороны прикрепленные ремешками пластины шлема и поцеловал кончик платья короля. Мордред вопил и отбрыкивался.
Артур встал и протянул руки к Моргане. Она была старше брата, которому минуло всего лишь двадцать пять или двадцать шесть лет, но когда он обнял ее, из-под золотой маски брызнули слезы.
– Дорогая Моргана, – услышал я его звучный голос, – дорогая, милая Моргана.
До того самого момента, когда я увидел Моргану плачущей в объятиях брата, мне и в голову не приходило, насколько она одинока.
Артур нежно высвободился из ее рук и снял с головы свой серебристо-серый шлем.
– У меня есть для тебя подарок, – сказал он Моргане. – Эй, Хигвидд!
Слуга Хигвидд выбежал вперед и протянул ожерелье из медвежьих зубов, вправленных в золотые звенья цепи. Артур надел цепь на шею сестры и принялся выспрашивать, кто такая Ралла. Услыхав о смерти ее ребенка, он обратил на нее такой сочувственный взгляд, что Ралла не удержалась и расплакалась. Затем ему был представлен Гвилиддин, который поведал о том, как я, защищая Мордреда, убил силура, и Артур обернулся, чтобы поблагодарить меня.
Впервые я мог по-настоящему разглядеть Артура.
Лицо его лучилось добротой. Это мое первое впечатление осталось навсегда. Артур внушал доверие всем своим видом. Женщины всегда любили Артура, хотя красавчиком его никак не назовешь, но он всегда смотрел на тебя с таким неподдельным интересом и открытой доброжелательностью, что сразу располагал к себе. У него было энергичное костистое лицо, обрамленное густыми темно-коричневыми волосами, которые тогда взмокли под шлемом и прилипли к голове. Самым заметным на лице были не горящие карие глаза, не длинный хрящеватый нос и не тяжелый, гладко выбритый подбородок, а неестественно большой рот, полный отличных зубов. Артур очень гордился своими зубами и каждый день чистил их солью, а если ее не было, просто полоскал водой. Да, это было крупное и сильное лицо, но больше всего меня в нем поразило выражение доброты и проказливого лукавства в глазах. Я замечал, как при нем мужчины и женщины становились веселее, а после его ухода воцарялись скука и уныние, хотя Артур вовсе не был ни острословом, ни хорошим рассказчиком. Он – Артур, и этим все сказано. Артур был человеком, заражавшим уверенностью, одержимым неукротимой волей и бесшабашной решительностью. Сначала вы не замечали этой твердости, да и сам Артур не выставлял напоказ своего жесткого характера, но подтверждением тому были многочисленные могилы его врагов.
– Гвилиддин говорит, что ты сакс! – поддразнил он меня.
– Повелитель! – только и мог произнести я и пал на колени.
Он наклонился и поднял меня, взяв за плечи. Я почувствовал твердость его рук.
– Я не король, Дерфель, – сказал он, – и ты не обязан опускаться передо мной на колени. Зато я должен преклонить перед тобой колени за то, что ради спасения короля ты рисковал жизнью.
Он улыбнулся, и в этот момент я уже обожал его.
– Сколько тебе лет? – спросил он.
– Думаю, пятнадцать.
– А выглядишь на все двадцать, – снова улыбнулся он. – Кто научил тебя драться?
– Хьюэл, – ответил я, – управляющий Мерлина.
– А! Самый лучший учитель! Он и меня учил. А как он поживает?
– Хьюэл умер, – ответила за меня Моргана. – Убит Гундлеусом.
Она плюнула сквозь узкую щель в маске в сторону плененного короля, которого держали в нескольких шагах от нас.
– Хьюэл мертв?
Артур поглядел мне прямо в глаза, и я кивнул, сдерживая слезы. Артур обнял меня.
– Ты хороший человек, Дерфель, – сказал он, – и я должен наградить тебя за спасение жизни короля. – Чего ты хочешь?
– Быть воином, лорд, – сказал я.
Артур улыбнулся.
– Лорд Овейн, – повернулся он к покрытому татуировкой гиганту, – ты можешь взять этого хорошего воина-сакса?
– Я могу взять его, – тут же откликнулся Овейн.
– Тогда вот он, бери, – сказал Артур, но, должно быть, заметил мое разочарование, потому что быстро повернулся ко мне и положил руку на плечо. – Сейчас, Дерфель, – мягко проговорил он, – в моем отряде нет копьеносцев, только всадники. А лучше Овейна никто не научит тебя солдатскому ремеслу.
Он сжал мое плечо рукой в перчатке и отвернулся.
Подле взятого в плен короля, который стоял под знаменами победителей, собралась большая толпа. Артур теперь смотрел в лицо Гундлеусу.
Гундлеус гордо распрямился. У него не было оружия, но пленник даже не вздрогнул, когда к нему приблизился Артур.
Толпа затаила дыхание. На Гундлеуса падала тень штандарта Артура с медведем на белом поле. А на поверженное к ногам Гундлеуса его собственное знамя с изображением лисицы плевали и мочились торжествующие победители. Гундлеус пристально следил за тем, как Артур медленно вытаскивал Экскалибур из ножен. Голубоватая сталь его клинка сверкала так же, как и до блеска начищенные чешуйчатая кольчуга, шлем и щит.
Мы, замерев, ожидали рокового удара, но вместо этого Артур пал на одно колено и протянул Экскалибур рукоятью Гундлеусу.
– Лорд король, – сказал он смиренно, и по толпе, ожидавшей смерти пленника, пронесся вздох.
Не дольше одного удара сердца колебался Гундлеус, а затем протянул руку и дотронулся до рукояти меча. Он не вымолвил ни слова. Наверное, слишком был изумлен, чтобы сказать хоть что-нибудь.
Артур встал и вложил меч в ножны.
– Я поклялся защищать моего короля, – проговорил он, – а не убивать других королей. Что станется с тобой, Гундлеус ап Мейлир, решать не мне, но тебя будут держать в плену, пока не примут решение.
– И кто принимает это решение? – надменно спросил Гундлеус.
Многие наши воины закричали, требуя смерти Гундлеуса. Моргана толкала брата отомстить за Норвенну. А Нимуэ пронзительно вопила, чтобы пленного короля отдали ей. Но Артур покачал головой. Глядя на освещенного заходящим солнцем Гундлеуса, он тихо, но твердо заявил, что судьба высокородного пленника в руках думнонийского совета.
– А что будет с Лэдвис? – спросил Гундлеус, указывая на высокую бледнолицую женщину, стоявшую за его спиной с расширенными от ужаса глазами. – Я прошу, чтобы ей было позволено остаться со мной, – добавил он.
– Шлюха моя! – хрипло сказал Овейн.
Лэдвис вжала голову в плечи и приникла к Гундлеусу. Артур был явно смущен и озабочен таким поворотом дела, но, хоть он и был назван защитником Мордреда и одним из военачальников королевства, положение его в Думнонии оставалось неясным. В битве с силурами и их разгроме Артур главенствовал, но сейчас, требуя Лэдвис себе в рабыни, Овейн напомнил, что у них равная власть. Артур колебался недолго. Он решился пожертвовать Лэдвис единству Думнонии.
– Овейн решил дело, – сказал он Гундлеусу и отвернулся.
Лэдвис, когда один из людей Овейна потащил ее в сторону, закричала, потом затихла.
Танабурс, видя унижение и горе Лэдвис, засмеялся. Никто не смел причинить друиду и малейшего вреда. Он не считался пленником и мог свободно уйти, но должен был покинуть поле боя без еды, благословения и спутников. Однако после того, что произошло со мной за эти дни, я настолько осмелел, что решился остановить друида, уходившего по усеянному мертвыми силурами мосту.
– Танабурс! – окликнул я его.
Друид обернулся и увидел, как я вытаскиваю меч.
– Осторожней, мальчик, – спокойно сказал он, поднимая свой увенчанный луной посох.
В другое время я почувствовал бы страх, но еще не остывший воинственный пыл толкнул меня вперед. Острие моего меча коснулось его спутанной седой бороды. От холодного прикосновения стали голова друида непроизвольно дернулась назад, и желтые косточки, вплетенные в его волосы, глухо застучали. Его морщинистое, прыщавое лицо исказилось, глаза налились кровью, искривленный нос хищно заострился.
– Я должен убить тебя, – сказал я.
Он расхохотался:
– Убей, и проклятие Британии падет на тебя. Твоя душа никогда не доберется до иного мира. Неизведанные и неисчислимые мучения станут преследовать тебя, и я буду их причиной.
Он плюнул в мою сторону и попытался отклонить наставленный мною клинок, но я лишь крепче сжал рукоять. Ощутив мою силу, он задрожал. Однако у меня вовсе не было намерения убивать старика. Я просто хотел напугать его.
– Десять или больше лет назад, – сказал я, – ты пришел во владения Мадога.
Мадог был тем самым человеком, что взял в рабыни мою мать и на чью усадьбу совершил набег молодой Гундлеус.
Танабурс кивнул, вспоминая.
– Именно так, именно так. Прекрасный тогда выдался денек! Мы взяли много золота, – хихикнул он, – и много рабов.
– И ты вырыл яму смерти, – сказал я.
– Ну и что? – Он пожал плечами, затем хитро и злобно глянул на меня. – Богов надо благодарить за удачу.
Я улыбнулся и пощекотал острием меча его тощее горло.
– И вот я выжил, друид. Я выжил.
Танабурсу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать то, что я сказал. И тут он побелел и задрожал, потому что понял: я единственный во всей Британии обладаю правом и властью убить его. Он пронзительно закричал от ужаса, ожидая, что мой клинок вот-вот проткнет его глотку. Но я отвел стальное острие от его всклокоченной бороды и засмеялся, торжествуя. А он повернулся и, шатаясь, поплелся через поле. Внезапно старый друид обернулся и наставил на меня костистую руку.
– Твоя мать жива, мальчик! – прокричал Танабурс. – Она жива!
И он исчез.
Я стоял, разинув рот и зажав в опущенной руке меч. Как мог Танабурс помнить одну из многих рабынь? Он просто врал, чтобы насолить мне, вывести из себя. Поэтому я вложил меч в ножны и медленно пошел обратно к крепости.
Гундлеус был помещен под стражу в дальней комнате большого зала Кар-Кадарна. Этим вечером устроили нечто вроде пира, хотя в крепости было столько людей, что каждому досталась лишь крохотная порция мяса. Большую часть ночи старые друзья провели в обмене новостями о Британии и Бретани, потому что многие воины Артура были родом из Думнонии или из других королевств бриттов. Со временем имена людей Артура стали такими знакомыми, но в ту ночь они ничего для меня не значили. Дагонет, Аглован, Кай, Ланваль, братья Балан и Балин, Гавейн и Агравейн, Блэз, Иллтид, Эйддилиг, Бедвир. Сразу я заметил, пожалуй, Морфанса, потому что он был самым уродливым из всех, кого я когда-либо встречал. Выпяченная зобом шея, заячья губа, уродливая челюсть. Обратил я внимание и на черного Саграмора. Поверить бы не мог, что бывают такие чернокожие люди.
И конечно, я заметил Эйллеанн, худенькую черноволосую женщину несколькими годами старше Артура. Ее печальное и нежное лицо излучало мудрость. Тем вечером она была одета в пышное королевское платье с длинными свободными рукавами, опушенными мехом выдры, подпоясанное тяжелой серебряной цепью. Ее длинную шею охватывал тяжелый золотой торквес, запястья сжимали золотые браслеты, а на груди сверкала покрытая эмалью брошь с изображением медведя – символа Артура. Эйллеанн двигалась грациозно, говорила мало и покровительственно поглядывала на Артура. Я решил, что она должна быть королевой или по меньшей мере принцессой. Но эта царственная женщина почему-то разносила чаши с едой и фляги с медом, как обычная служанка.
– Эйллеанн – рабыня, парнишка, – сказал Морфанс Уродливый, сидевший на корточках напротив меня.
– Чья рабыня? – не понял я.
– Артура, – сказал он, швырнув одной из собак обглоданную кость. – И его любовница. Рабыня и любовница. – Он рыгнул и сделал большой глоток из рога. – Ее дал ему шурин, король Будик. А вон там ее дети-близнецы.
Он дернул сальной бородой в сторону дальнего угла зала, где сидели на корточках с мисками еды два угрюмых мальчика лет девяти.
– Сыновья Артура? – спросил я.
– А чьи же? – хмыкнул Морфанс. – Амхар и Лохольт, так они зовутся. Отец их обожает. Ничего не жалеет для этих маленьких бастардов, а они именно бастарды, парнишка. Настоящие никчемные маленькие бастарды.
В его голосе вдруг заклокотала настоящая ненависть.
Я оглянулся на Эйллеанн.
– Они женаты?
Морфанс грубо захохотал.
– Конечно нет! Но все эти десять лет он счастлив с нею. Однако запомни: придет тот день, когда он отошлет ее, как это сделал отец с его матерью. Артур женится на особе королевской крови. Так приходится поступать мужчинам, подобным Артуру. Они должны хорошо жениться. Не то что я или ты, парень. Мы можем жениться на ком заблагорассудится, если только это не королева.
За стенами зала в ночи пронзительно закричала женщина. Кажется, Лэдвис обучали ее новым обязанностям. Овейн усмехнулся и вышел из зала. Из всех сидевших в зале только Нимуэ, по-моему, услышала в крике Лэдвис страдание. Ее замкнутое, горестное лицо с тугой повязкой на глазу вдруг осветилось злорадной улыбкой. Она словно представляла, какие мучения приносит этот вопль Гундлеусу. Ни капли жалости и прощения не было в Нимуэ. Она уже просила у Артура и Овейна разрешения убить Гундлеуса своими руками, но ей было отказано. И все же, пока жива Нимуэ, страх будет преследовать Гундлеуса.
На следующий день Артур с отрядом всадников отправился в Инис-Видрин и вечером, по возвращении, рассказал, что поселение Мерлина было сожжено дотла. Всадники привели с собой безумного Пеллинора и Друидана, который сумел хорошо укрыться в служебных пристройках у монахов священного терновника. Артур объявил намерение восстановить дом Мерлина. Гвилиддин был назначен королевским строителем Мордреда, и ему поручили валить деревья на восстановление строений Тора. Пеллинора заперли в пустом каменном складе рядом с римской виллой в Линдинисе, самом ближнем к Кар-Кадарну поселении. Все организовывал Артур. Он всегда был неугомонным, ненавидел праздность и в эти дни работал с рассвета до полной темноты. Однажды утром я застал его борющимся с огромным листом свинца.
– Ну-ка помоги мне, Дерфель! – позвал он.
Я был польщен, что он запомнил мое имя, и поспешил помочь ему справиться с непосильной тяжестью.
– Редкая вещь! – весело произнес Артур.
Он был обнажен до пояса, кожа его покрылась темными пятнами от прикосновений свинца. Артур собирался разрезать лист на полосы и выложить ими каменный водосточный желоб, по которому когда-то вода из источника текла во внутренние покои виллы.
– Римляне, уходя, забрали с собой весь свинец, – пояснил он, – и поэтому водопроводы разрушены. Нам надо вновь наладить работу в рудниках, заново возвести мосты, прорыть шлюзы и сообразить, как заставить саксов убраться назад, к себе домой. Работы здесь на всю человеческую жизнь, как ты думаешь?
– Да, лорд, – смущенно буркнул я и осторожно поинтересовался, зачем военачальнику заниматься починкой водопроводов. Днем должен был собраться совет, и я думал, что у Артура хватает забот с государственными делами, а он, казалось, больше всего на свете озабочен возней со свинцовым листом.
– Ты когда-нибудь резал свинец ножом? – спросил он. – Я хочу научиться этому. Знал ли ты, например, что ствол дерева, если его используешь как колонну, всегда нужно ставить толстым концом вверх?
– Нет, лорд.
– Видишь ли, в таком случае сырость не поднимается по колонне вверх и она не гниет. Вот такое знание мне по душе. Хорошее знание. От него мир начинает работать. – Он подмигнул мне и неожиданно спросил: – А как тебе нравится Овейн?
– Он хорош для меня, лорд, – сказал я, смущенный таким прямым вопросом.
– Он должен быть хорош с тобой, – нажал на последнее слово Артур. – Каждый военачальник зависит от того, какие у него люди.
– Но я предпочел бы служить тебе, лорд, – выпалил я с юношеской неосмотрительностью.
Он улыбнулся:
– Будешь, Дерфель, будешь. Со временем.
Он опять склонился над листом. Вдруг из убогого строения неподалеку донесся дикий вой. Это выл запертый Пеллинор. Артур выпрямился.
– Овейн говорит, что надо отослать беднягу Пелла на Остров Смерти. – Артур имел в виду место, где держали буйных сумасшедших. – Что ты думаешь об этом?
Запинаясь, я сказал, что Мерлин любил Пеллинора и хотел, чтобы тот оставался среди живых, а желания Мерлина, считал я, надо уважать. Артур слушал серьезно и даже, казалось, был благодарен мне за совет.
– Что ж, тогда Пеллинор может остаться здесь, – сказал он. – А теперь берись за другой конец. Поднимай!
На следующий день Линдинис опустел. Моргана и Нимуэ вернулись в Инис-Видрин, намереваясь заняться восстановлением Тора. Однако Нимуэ желала теперь только одного – мести Гундлеусу, возмездия, в котором ей было отказано. Артур со своими всадниками отправился на север, чтобы усилить войско Тевдрика на границе Гвента, а я оставался с Овейном, который расположился в большом зале Кар-Кадарна.
Я отныне считался воином, но этим плодоносным летом гораздо важнее было собрать урожай, поэтому на некоторое время пришлось отложить меч и идти на королевские поля помогать крестьянам жать рожь, ячмень и пшеницу. Работать нужно было серпом, его приходилось постоянно точить о брусок – деревянную чурку, которую сначала погружали в растопленное свиное сало, а потом обваливали в тонком песке, только после этого он делал грани острыми. Я был здоровым парнем, но постоянные наклоны и резкие движения руками и плечами поселили в спине постоянную ноющую боль. На Торе мне никогда не приходилось так много работать, но теперь я был уже не под крылышком Мерлина – я стал частью отряда сурового Овейна.
Мы собирали провеянное зерно и везли его на телегах с поля в Кар-Кадарн и Линдинис. Солома шла на починку крыш и набивку матрасов. За время работы я отрастил первую редкую бородку, эдакую золотистую клочковатую поросль, которой, однако, был очень горд. Все дни мы проводили в изнурительной работе на полях, а я еще должен был выкраивать два часа вечером на обучение военному делу. Хьюэл выучил меня хорошо, но Овейну этого было мало. Он хотел лучшего.
– Ставлю месячное жалованье на дохлую мышь, что того силура ты рассек мечом, – сказал мне Овейн в один из тех вечеров, когда я исходил потом на крепостном валу Кар-Кадарна после схватки на палках с воином по имени Мэпон. – Просто саданул сплеча.
Я подтвердил, что и на самом деле рубанул мечом, как топором. Овейн рассмеялся и вытащил свой меч.
– Используй всегда только острие, мой мальчик. Оно убивает быстрей, – сказал он и сделал выпад в мою сторону.
Я отчаянно отбивался.
– Почему, скажи мне, у римлян короткие мечи? – спросил Овейн.
– Не знаю, лорд.
– Потому что короткий меч вонзается лучше, чем длинный.
Овейн отпрянул назад и внезапно сделал выпад, готовый вонзить меч мне в грудь. Я кое-как успел отбить его клинок палкой. Овейн усмехнулся:
– Ты быстрый. Это хорошо. Тебе все будет удаваться, малыш, если будешь чуть осмотрительнее. – Он вложил меч в ножны. – Итак, что ты думаешь об Артуре, парень? – неожиданно спросил Овейн.
– Мне он нравится.
Я был так же смущен, как и тогда, отвечая на подобный вопрос Артура.
Огромная косматая голова Овейна повернулась ко мне.
– Ага, он неплох, – пробормотал он. – Артур мне всегда нравился. Все любят Артура, но только боги ведают, знает ли кто-нибудь его до донышка. Разве что Мерлин. Ты думаешь, Мерлин жив?
– Я знаю, что он жив! – порывисто воскликнул я, ничего на самом деле не зная.
– Хорошо, – кивнул Овейн.
Я прибыл с Тора, и Овейн полагал, что у меня есть волшебное знание, недоступное другим людям. Вдобавок среди его воинов распространилась весть о том, что я избежал ямы смерти друида, и это убеждало их, будто я нахожусь под покровительством богов.
– Мне нравится Мерлин, – продолжал Овейн, – хотя он и отдал этот меч Артуру.
– Каледфолх? – спросил я, назвав Экскалибур правильным именем.
– Ты не знал? – изумленно поднял брови Овейн.
Он явно расслышал в моем голосе удивление, ибо и на самом деле Мерлин никогда не говорил мне, что сделал Артуру такой щедрый подарок. Он иногда толковал об Артуре, но знал его лишь то короткое время, которое тот провел при дворе Утера. Мерлин всегда говорил чуть снисходительно, как будто Артур был прилежным, но слишком медлительным и непонятливым учеником, чьи будущие великие подвиги превышали все ожидания. Но известие о том, что Мерлин дал Артуру знаменитый меч, вдруг высветило совсем другое его отношение к своему питомцу.
– Каледвулх, – поправил меня Овейн, – был выкован в ином мире Гофанноном. – (Гофаннон был богом кузнечного дела.) – Мерлин нашел его в Ирландии, – продолжал Овейн, – где меч носил имя Кадалхольг. Он выиграл его у друида в состязании толкования снов. Ирландские друиды утверждают, будто тот, кто обладает Кадалхольгом, оказавшись в беде, может ткнуть меч в землю, тогда Гофаннон покинет иной мир и придет ему на помощь. – Он с почтительным изумлением покачал головой. – Скажи мне, почему Мерлин сделал такой подарок именно Артуру?
– А почему бы и нет? – осторожно спросил я, потому что уловил в голосе Овейна затаенную ревность.
– Потому что Артур не верит в богов, – уверенно проговорил Овейн. – Он не верит даже в этого непонятного Бога, которому поклоняются христиане. Насколько я могу судить, Артур не верит ни во что, кроме своих больших лошадей. А лошади, малыш, на войне не нужны. Разве только разведчикам.
– Но почему?.. – начал было я.
– Потому, – Овейн словно угадал, о чем я хочу спросить, – что лошади нужны лишь для того, чтобы сломать вражескую стену щитов. Но если враг стоит твердо, лошадь только помеха. Боги станут помогать Артуру, коли он попытается побиться пешим, одетым в эти чешуйчатые рыбьи доспехи. Единственный металл, который нужен воину, – это меч и кусок железа на конце копья. Остальное – просто лишний груз, малыш. – Он глянул вниз на огороженное пространство форта, где к забору, окружавшему тюрьму Гундлеуса, была прикована Лэдвис. – Артур не останется здесь надолго, – уверенно проговорил он. – Одна неудача – и он поспешит убраться в Арморику, где только и можно удивить большими лошадьми, тяжелыми латами и волшебными мечами.
Он вдруг ожесточенно сплюнул, и я с огорчением понял, насколько далеко зашло соперничество между этими людьми. Я любил обоих. Овейн улыбался, глядя на страдания Лэдвис.
– Она верная сука, тут не поспоришь, – хмыкнул гигант. – Но я ее все же сломаю. Это твоя женщина?
Овейн кивнул в сторону Линет, которая как раз проносила мимо кожаный мешок с водой.
– Да, – сказал я и покраснел от этого признания.
Линет, как и моя пробившаяся борода, была моим знаком возмужания, и оба эти достоинства меня еще смущали. Линет решила остаться со мной, а не возвращаться в Инис-Видрин вместе с Нимуэ. Я все еще не мог освоиться с новым своим положением, а для Линет все было ясно. Она вошла в мою хижину, подмела, заслонила вход ивовым плетнем и как ни в чем не бывало завела доверительный разговор о нашем совместном будущем. С Нимуэ, правда, жить было невозможно. После того как ее изнасиловали, Нимуэ ни с кем не разговаривала, любую попытку начать беседу встречала враждебной замкнутостью. Моргана залечила кровоточащую глазницу, а тот же самый кузнец, что ковал маску для Морганы, предложил взамен вырванного глаза сделать золотой шарик. Линет, как и все остальные, стала побаиваться этой новой, злобной и угрюмой Нимуэ.
– Хорошенькая девочка, – пробормотал Овейн. Он порылся в кармане куртки и вынул маленькое золотое колечко. – Отдай ей.
Я, запинаясь, поблагодарил его. Считалось, что военачальники должны одаривать своих воинов, но для меня, которому еще предстояло драться и доказать свое умение, золотое колечко было слишком щедрым подарком. Некоторые мужчины не гнушались украшений и носили золотые кольца, но я страстно желал получить простой железный обод, какие заслуженные воины выковывали из наконечников копий поверженных врагов. Овейн носил в бороде множество таких колец, а его пальцы тяжелили почерневшие от времени трофеи. Артур, как я заметил, колец вообще не носил.
Свой собственный урожай вокруг Кар-Кадарна мы убрали и отправились кружить по всей Думнонии, собирая налоги и оброк. Мы наведывались к зависимым королям и вождям в сопровождении чиновника из сокровищницы Мордреда, который подсчитывал доходы.
Меня удивляло, что Овейн, этот неукротимый боец, всегда рвавшийся в битву, не пошел на Дурокобривис, не вернулся в Гвент, а вместо этого занялся скучной работой по сбору налогов. Однако, как я узнал позднее, налог для Овейна был гораздо важней любого убитого или взятого в плен сакса. Для мужчин, которые не желали заниматься черным трудом, налоги становились самым лучшим и верным источником дохода.
В каждой усадьбе толковали о плохом урожае и старались снизить налог. Овейн набивал свой собственный кошелек взятками, полученными в обмен на подложные документы. Он был настолько незамысловат, что и не старался скрывать это.
– Утер не позволил бы проделывать подобные штуки, – сказал мне Овейн, когда мы шли вдоль южного берега в сторону римского города Иска. – Старый бастард был хитрецом и всегда точно знал, что ему причитается. Но что знает Мордред, этот младенец?
Он посмотрел налево. Мы двигались по плоской голой вершине большого холма, на юге мерцало пустынное море, и сильный ветер гнал по свинцовым волнам белые полосы. На востоке, где тянулся узкий галечный берег, темной стеной вздымался каменный мыс, о него разбивались, превращаясь в пенистый кружевной воротник, высокие волны. Мыс соединялся с материком лишь узкой дамбой, возведенной из обломков камней и гальки.
– Знаешь, что это? – спросил меня Овейн, дернув подбородком в сторону мыса.
– Нет, лорд.
– Остров Смерти, – сказал он и сплюнул на всякий случай, чтобы отвратить напасть, а я остановился и уставился на ужасное место, вместилище думнонийских кошмаров.
Это был приют безумцев, подобных Пеллинору, необузданных сумасшедших с яростными душами, они считались мертвецами с того момента, как пересекали охраняемую дамбу. Остров Смерти был под опекой Крома Даба, темного хромого бога, и поговаривали, что Пещера Круахана, вход в иной мир, находилась как раз в конце Острова. Застыв, я с ужасом глядел на него, пока Овейн не хлопнул меня по спине.
– Не бойся, малыш, Остров Смерти тебе не грозит, – сказал он. – У тебя редкая голова на плечах. – Овейн повернулся и зашагал на запад. – Где мы остановимся сегодня вечером? – прокричал он Ливеллину, чиновнику сокровищницы, чей мул был нагружен пачками подложных документов.
– У принца Кадви в Иске! – ответил Ливеллин.
– А, Кадви! Мне нравится Кадви. Что мы взяли в прошлом году у этого уродливого плута?
Ливеллину не надо было справляться в своих записях-зарубках на деревянных бирках. Он выпалил на память весь длинный перечень шкур, мешков овечьей шерсти, рабов, слитков олова, сушеной рыбы, соли и молотой кукурузы.
– Хотя большую часть он заплатил золотом, – добавил прощелыга-чиновник.
– Он мне еще больше нравится! – хохотнул Овейн.
Усадьба принца Кадви оказалась построенным еще римлянами просторным домом с портиком и колоннами. Дом был повернут в сторону лесистой долины с широким руслом впадающей в море реки Экс. Кадви был принцем думнониев, племени, которое дало название всей нашей стране. Одновременно Кадви был и вождем расползавшегося во все стороны племени, что населяло землю между Иской и Керновом. Было время, когда все племена Британии считались отдельными, и человек из Катувеллани нисколько не был похож на жителя Белги, но римляне всех перемешали. Лишь некоторые племена, вроде племени Кадви, сохранили свой особый облик. Это племя считало себя самым главным среди бриттов, и люди его татуировали лица символами своего клана. В каждой долине обитал отдельный клан, обычно состоявший из дюжины семей. Соперничество между кланами было жестоким, но ничто не могло сравниться с враждой и соперничеством между всем племенем принца Кадви и остальной Британией. Столица племени Иска, римский город с крепкими стенами и каменными строениями, своей роскошью и великолепием могла поспорить с лучшими городами Гвента. Однако Кадви предпочитал жить вне города в собственном поместье.
Земли Кадви были богатыми, но принц желал сделать свои владения еще богаче.
Тем вечером мы сидели на открытой площадке под портиком, смотревшей прямо на обширные угодья Кадви. Вечер был мягким, и ужин подали отличный.
– Бывал на торфяниках? – спросил принц у Овейна.
– Никогда, – сказал Овейн.
Кадви хрюкнул. Я видел его на Высоком совете Утера, но сейчас мог хорошенько разглядеть этого человека, чьей обязанностью и честью было охранять Думнонию от набегов со стороны Кернова или из далекой Ирландии. Принц был низеньким, лысым человечком средних лет, крепко сбитым, с голубыми племенными отметинами на щеках, ногах и руках. Он носил одежду бриттов, но обожал свою римскую виллу с мощеными дорожками, колоннами и водопроводной водой, которая бежала по каменному желобу через весь внутренний двор прямо к портику, где образовывала небольшой пруд для мытья ног. Кадви, решил я, живет хорошей жизнью. У него богатые урожаи, его овцы шерстисты, а коровы тучны, его многочисленные жены веселы и счастливы. Саксы не угрожают его владениям. И все же ему явно этого было мало.
– На торфянике есть деньги, – хвастливо проговорил Кадви. Он был здорово пьян, его люди, сидевшие вокруг стола, тоже отяжелели от вина и еды. – Олово. И золото. Может быть. Но олова много.
Ужин кончился. Кадви раздал девушек-рабынь воинам, и теперь они с Овейном, оставшись наедине, просто болтали. Я сидел так тихо и неподвижно, что они меня, наверное, и не замечали.
– Хочешь олова? – спросил Кадви. – Олово хотят многие люди. Без олова нельзя сделать бронзу, и потому в Арморике, не говоря уж о наших землях, за него дают большую цену. – Он повел расслабленной рукой, словно охватывая всю Думнонию, потом рыгнул, удивленно потряс головой и попытался успокоить свой желудок добрым глотком вина. Затем нахмурился, явно стараясь припомнить, о чем говорил. – Олово, – наконец произнес он, вспомнив.
– Ну, расскажи мне о нем, – наклонился к принцу Овейн.
Он косил взглядом на одного из своих людей, который раздел донага девушку-рабыню и лил ей на живот масло.
– Это не мое олово, – сказал Кадви.
– Значит, чье-то, – набычился Овейн. – Хочешь, спрошу у Ливеллина? Он умный пройдоха, когда дело касается денег и владений.
В этот момент весельчак, ливший на девушку масло, принялся с размаху шлепать ее по животу, и тяжелые желтые капли летели на хохочущих зрителей.
– Беда в том, – повысил голос Кадви, пытаясь отвлечь внимание Овейна от голой девицы, – что Утер позволил людям из Кернова прийти и разрабатывать заброшенные римские рудники. Эти прохвосты должны, отметь себе, посылать дань в вашу сокровищницу, но негодяи отвозят олово назад в Кернов. Это я знаю точно.
Овейн насторожился:
– Кернов?
– Они добывают деньги прямо из нашей земли. Нашей земли! – раздраженно воскликнул Кадви.
Кернов был отдельным государством, таинственной землей в самой отдаленной части западного полуострова Думнонии, землей, которой никогда не правили римляне. Большую часть времени эти люди жили с нами в мире, но иногда король Марк вдруг вылезал из кровати своей последней жены и посылал отряд грабителей за реку Тамар.
– Что делают тут люди из Кернова? – разъярился Овейн.
– Я же толкую! Крадут наши деньги. И не только это. Эти рудокопы не платят всего, что должны. Но ты никогда этого не докажешь. Никогда, даже если твой умный парень Ливеллин сунется в ту торфяную дыру и сумеет подсчитать, сколько олова они добывают в год. – Кадви отмахнулся от назойливого мотылька и мрачно покачал головой. – Они под охраной закона. Утер им потакал, вот они и думают, что им все нипочем.
Овейн рассеянно пожал плечами. Он увлеченно следил за полудюжиной пьяных солдат, которые гонялись за девушкой, чье обнаженное тело, покрытое масляной пленкой, блестело при свете факелов. Девушка была увертливой и скользкой от масла, и обессилевшие от хохота охотники никак не могли ее схватить. Я еле сдерживался, чтобы не захихикать. Овейн резко повернулся к принцу.
– Тогда пойди туда и убей нескольких бастардов, – сказал он так, будто предлагал съесть кусок жареного мяса.
– Я не могу, – покачал головой Кадви.
– Почему?
– Утер дал им защиту. Если я нападу на них, они пожалуются Совету и королю Марку и заставят меня заплатить за каждого убитого рудокопа.
Жизнь раба была дешевой, а хороший рудокоп стоил так высоко, что даже богатому принцу вроде Кадви заплатить королевскую пошлину было разорительно.
– Но как они узнают, что напал на них именно ты? – жестко усмехнулся Овейн.
Вместо ответа Кадви ткнул пальцем в щеку. Голубые татуировки могли выдать его людей с головой.
Овейн серьезно кивнул. Натертую маслом девушку наконец удалось повалить и пригвоздить к полу. Она лежала в кустах, росших на нижней террасе в окружении своих гогочущих преследователей. Овейн раскрошил кусок хлеба, хмыкнул и снова поднял взгляд на Кадви:
– Итак?
– Итак, – коварно улыбнулся Кадви, – дело могло бы сладиться, найди я людей, которые сумели бы немного порастрясти бродяг-рудокопов. Это заставит их искать у меня защиты, понимаешь? А расплатой будет олово, которое они сейчас посылают королю Марку. А твоя доля… – Он помолчал, испытующе глядя на Овейна. – Твоя доля – половина стоимости олова.
– Сколько? – быстро спросил Овейн.
Они говорили теперь так тихо, что мне пришлось напрягаться, чтобы сквозь хохот и веселые выкрики солдат расслышать хоть слово.
– Пятьдесят золотых слитков в год. Вот таких.
Кадви вытащил из кошелька слиток золота размером с рукоять меча и покатил его по столу в сторону Овейна.
– Такой большой? – Даже Овейн был ошарашен.
– Торфяник – богатое место, – мрачно проговорил Кадви. – Очень богатое.
Овейн перевел взгляд на раскинувшуюся внизу долину Кадви, где в неподвижной, серебряной, как клинок меча, реке лежало плоское отражение торфяника.
– Сколько там рудокопов? – деловито спросил он.
– В ближайшем поселении, – Кадви на мгновение задумался, – семьдесят или восемьдесят человек. И конечно же, без счету рабов и женщин.
– А как много таких поселений?
– Три, но остальные два чуть в стороне. Меня интересует ближнее.
– Нас только два десятка, – осторожно сказал Овейн.
– А ночь на что? – усмехнулся Кадви. – На них никогда никто не нападал, потому и посты не будут выставлены.
Овейн отхлебнул вина из рога.
– Семьдесят золотых слитков, – сказал он твердо. – Не пятьдесят, а семьдесят.
Принц Кадви секунду подумал, потом согласно кивнул.
Овейн усмехнулся.
– Почему бы нет, а? – гоготнул он и погладил широкой ладонью золотой слиток, затем вдруг быстро, как змея, обернулся и впился в меня острым взглядом.
Я не двинулся, делая вид, что весь поглощен созерцанием голой девушки, которая плотно приникла всем телом к одному из татуированных воинов Кадви.
– Ты не заснул, Дерфель? – резко спросил Овейн.
Я испуганно подпрыгнул, будто от неожиданности.
– Лорд? – И растерянно захлопал глазами, притворяясь, что последние несколько минут мои мысли бродили где-то далеко.
– Отличный парень, – сказал Овейн, довольный, что я ничего не слышал. – Хочешь одну из этих девочек, а?
Я вспыхнул:
– Нет, лорд.
Овейн расхохотался.
– Этот юнец только что раздобыл себе хорошенькую маленькую ирландочку, – подмигнул он Кадви, – потому пока остается ей верен. Но он научится. Когда попадешь в иной мир, малыш, – он опять повернулся ко мне, – ты не станешь печалиться о мужчинах, которых не убил, но здорово пожалеешь о женщинах, мимо которых прошел.
Гигант говорил мягко и даже нежно, почти ворковал. В первые дни моей службы я побаивался Овейна, а он любил меня и хорошо со мной обращался. Теперь он снова уставился на Кадви.
– Завтра вечером, – тихо сказал он. – Завтра вечером.
Мое почти мгновенное перемещение из Тора Мерлина в отряд Овейна было похоже на прыжок из этого привычного мира в иной. Я глядел на луну и думал о длинноволосых людях Гундлеуса, перебивших защитников Тора, а перед моим мысленным взором стояли люди на торфянике, которые окажутся перед звериным лицом той же жестокой опасности уже этой ночью. Я понимал, что ничего не смогу сделать, чтобы остановить это, хотя твердо знал, что это надо остановить, но судьба, как твердил нам Мерлин, неумолима. Жизнь – шутка богов, любил повторять он, и тут нет справедливости. Нужно научиться смеяться, сказал мне как-то Мерлин, иначе нахнычешь себе смерть.
Наши щиты были густо вымазаны дегтем, взятым у лодочников, чтобы они походили на черные щиты ирландских всадников Энгуса Макайрема. Их длинные остроносые лодки привозили воинов, чтобы совершать набеги на северное побережье Думнонии. Данный Кадви проводник с татуированными щеками весь день вел нас через зеленую тенистую долину, медленно поднимавшуюся к неясно манящему торфянику, он изредка проглядывал сквозь прорехи в густой листве высоких деревьев. Это был приятный лес, в котором то и дело мелькали олени и лопотали быстрые холодные ручьи, сбегавшие к морю с торфяника.
К вечеру мы уже были на окраине торфяника, а с наступлением темноты взбирались по козлиной тропе к вершине. Место это было таинственным. Древние люди, жившие здесь, оставили в долинах свои священные, окруженные камнями круги, а вершина была увенчана непонятной кучей серых камней, наваленных в беспорядке. Через топкие, коварные низины проводник провел нас быстро и уверенно.
Овейн сказал нам, что люди на торфянике восстали против короля Мордреда, а их вера велит бояться пришельцев с черными щитами. Это было ловко придумано. Я и сам поверил бы этой сказке, не подслушай вчера его разговор с принцем Кадви. Вдобавок Овейн пообещал нам кучу золота, если мы все сделаем как надо, но предупредил, что этот ночной набег должен остаться в тайне, ибо у нас нет приказания Совета вершить суд. По дороге к торфянику в самой гуще леса мы наткнулись на старое святилище, возведенное под дубами, и Овейн заставил каждого из нас поклясться смертным словом, что впредь мы будем держать язык за зубами. Из заросших мхом ниш в полуразрушенных стенах на нас строго взирали пустыми глазницами ветхие черепа. В Британии повсюду попадались подобные древние, скрытые в чащах святилища – явные свидетельства того, как накануне появления римлян в религии страны безраздельно властвовали друиды. Но и теперь еще сельские жители тянулись к своим богам и приходили сюда с мольбами о помощи. И мы тоже в тот час среди древних дубов, с которых свисали бурые клочья лишайника, опустились на колени перед черепами, и каждый коснулся рукояти меча Овейна. А те избранные, кто был посвящен в тайны Митры, удостоились поцелуя Овейна. Затем, получив благословение богов и поклявшись убивать, мы двинулись навстречу ночи.
Первое же место, куда мы попали, оказалось ужасно грязным. Огромные плавильные костры плевались искрами и чернили небеса жирными клубами дыма. Между кострами теснились приземистые хижины. Над всем высились огромные слежавшиеся угольные кучи, похожие на мрачные черные склепы. В горле першило от едкого горького запаха. Эта горная деревушка скорее походила на королевство Аровна, властителя иного мира, чем на человеческое поселение.
Как только мы приблизились, залаяли собаки, но ни один из жителей деревушки даже не проснулся. Никто здесь не позаботился даже о малой защите – ни забора, ни земляного вала. Возле телег стояли привязанные к колу приземистые лошадки – пони. Завидев нас, они беспокойно заржали, но и тогда никто не вышел, чтобы выяснить причину шума. Деревушка спала. Все хижины были круглыми, сложены были из камня и крыты торфяными плитами. Лишь в центре поселения различались силуэты двух старых римских зданий, квадратных, высоких и мощных.
– На каждого из нас выйдет по два человека, если не больше, – прошипел Овейн, – и это не считая рабов и женщин. Нападайте стремительно, убивайте быстро и не оставляйте без прикрытия спину. Держитесь вместе!
Мы разделились на два отряда. Я оказался рядом с Овейном. Железные кольца в его бороде грозно поблескивали в свете костров. Собаки лаяли, кони ржали, наконец подал голос молодой петушок. И только тогда из хижины выполз какой-то мужчина, пожелавший узнать, с чего бы всполошилась скотина. Но было уже слишком поздно. Бойня началась.
Потом я видел множество подобных кровавых расправ. В деревнях саксов мы, прежде чем начать резню, поджигали хижины, но этот грубый камень и сырые торфяные плиты не горели. Мы выхватывали из костров горящие головни, совали их внутрь хижин и врывались с копьями и занесенными мечами. Иногда пламя было таким сильным, что обитатели хижины сами выскакивали наружу, где их уже поджидали безжалостные клинки, рубившие, как топоры мясников. Если же огонь не выгонял на улицу всю семью, Овейн приказывал врываться сразу двоим, в то время как остальные подстерегали у входа. Я знал, что очередь совершать кровавую работу дойдет и до меня. Я страшно боялся, понимая, что не осмелюсь ослушаться приказа. Я был повязан ужасной клятвой, и отказ означал смерть.
Ночь наполнилась воплями. Первые несколько хижин дались нам достаточно легко, потому что люди спали или только-только проснулись. Но по мере нашего продвижения вглубь деревушки сопротивление становилось более яростным. Два человека напали на нас с топорами, однако с ними быстро справились наши копьеносцы. Женщины с детьми на руках разбегались в разные стороны. На Овейна прыгнул разъяренный пес, но тут же, повизгивая, рухнул на землю с переломанным хребтом. Я увидел, как женщина, прижимая младенца к груди и таща за собой окровавленного ребенка постарше, пыталась скрыться от разящих мечей и копий, и внезапно вспомнил последний выкрик Танабурса о том, что моя мать жива. В этот момент я с ужасом осознал, что старый друид, наверное, проклял меня за покушение на его жизнь. До сих пор счастливая судьба оберегала меня, но теперь я чувствовал, как зло окутывает, окружает, словно невидимый лютый враг. Я дотронулся до шрама на левой ладони и стал молиться Белу, чтобы он отвратил проклятие Танабурса.
– Дерфель! Ликат! Ваша хижина! – прокричал Овейн, и я, не успев опомниться, подчинился приказу.
Отбросив меч, я метнул горящую головешку в дверь и буквально вполз в низкий проем. Дети заверещали. Полуобнаженный человек прыгнул на меня с ножом. Я с трудом увернулся, споткнулся, упал на девочку и нанес удар копьем ее отцу. Острие скользнуло по ребру, мужчина начал валиться на меня. Вот-вот его нож вонзится мне в горло! Но Ликат подоспел вовремя и ударил его копьем. Человек согнулся пополам, прижал руки к животу. Ликат выхватил нож и устремился к вопящим детям. Я поскорее вынырнул наружу. Наконечник моего копья был окровавлен. Овейну я сказал, что в хижине был лишь один мужчина.
– Пошли! – крикнул Овейн. – Деметия! Деметия!
Мы все выкрикивали этот ложный пароль, название ирландского королевства Энгуса Макайрема, что к западу от Силурии.
Хижины опустели, и мы начали преследовать рудокопов, метавшихся в темных закоулках деревни. Одни из них пытались убежать, другие вдруг останавливались и кидались в драку. Несколько человек даже выстроились в неровную боевую линию и с копьями, пиками и топорами атаковали нас. Но люди Овейна легко и даже с некоторым презрением отражали удары черными щитами, а потом сами пустили в ход мечи и копья. И я был среди этих умелых убийц. Пусть Господь простит меня, но этой ночью я убил второго в моей жизни человека, а может, даже и третьего. Первого я поразил ударом копья в горло, второго – в пах. Меч этой ночью я в ход не пускал, потому что считал, что для такого грязного дела клинок Хьюэла не подходит.
Все закончилось быстро. Деревня внезапно опустела и затихла. Нам попадались лишь мертвые и не успевшие убежать женщины и дети. Мы убили всех, кого нашли. Мы убили их животных. Мы сожгли их телеги для перевозки угля. Мы подожгли торфяные крыши их хижин. Мы потоптали их огороды. И наконец стали рыскать повсюду в поисках сокровищ. Откуда-то из темноты прилетело несколько стрел, но никто из нас не был даже ранен.
В хижине вождя отыскались горстка римских монет, золотые слитки и серебряные бруски. Это была самая большая хижина, шагов двадцать в поперечнике. Неровное пламя горящих головешек, заменявших нам факелы, освещало раскинувшееся на полу тело мертвого вождя, его пожелтевшее лицо и разрезанный, развороченный живот. Рядом в луже крови валялись убитые женщина и двое детей. Третий ребенок, девочка, лежал под промокшей от крови шкурой, и мне показалось, что ее рука дернулась, когда один из наших споткнулся о нее. Но я притворился, будто ничего не заметил. В темном углу заверещал еще один ребенок и был тут же зарублен.
Бог и его ангелы милосердны. Да простит Господь мои прегрешения. Только перед одним человеком открылся я, но она не священник и не может отпустить мне мой смертный грех. В чистилище, а может, и в аду мне еще встретятся эти убиенные младенцы. Их отцы и матери получат мою душу взамен отнятых детей. Кара постигнет меня.
Но оставался ли у меня выбор? Я был молод, я хотел жить, я дал клятву, я, в конце концов, следовал приказам своего командира. И я убивал только тех, кто на меня нападал. Но разве это может служить оправданием столь великого греха? Моим спутникам грехом это и вовсе не казалось. Они просто убивали людей из другого племени, как бы существ другой породы. Но я воспитывался на Торе, куда стекались люди всех рас и всех племен, и хотя Мерлин сам был племенным вождем и превыше всего превозносил звание бритта, он никогда не возбуждал в нас ненависти к другим племенам. И я, его ученик, не мог убивать людей только за то, что они из иного племени.
И все же смог! Убил. И пусть Господь простит мне этот грех и другие грехи, слишком многочисленные, чтобы все их припомнить.
Мы ушли перед рассветом. Долина дымилась горячей кровью. Торфяник источал смердящий запах смерти и оглашался воплями вдов и сирот. Овейн дал мне золотой слиток, два серебряных бруска и горсть монет, и, да простит меня Бог, я оставил их себе.

Глава 2

Осень плодоносит битвами и сражениями. Всю весну и лето саксы на лодках переправляются на наш восточный берег, а осенью пытаются вновь обрести свои отобранные земли. Это последний всплеск войны, перед тем как зима скует воду и землю.
Именно осенью в год смерти Утера я впервые сразился с саксами. Не успели мы вернуться с запада после сбора налогов, как услыхали о набеге саксов на восточное побережье. Овейн отдал нас под командование своего капитана, звавшегося Гриффид ап Аннан, и послал на помощь Мелвасу, королю Белга, данника Думнонии. Мелвас должен был оборонять наш южный берег от вторжения саксов, которые в тот мрачный год после погребального костра Утера воспрянули, и война вновь всколыхнулась. Овейн остался в Кар-Кадарне, потому что в Королевском совете затеялся острый спор о том, кто будет отвечать за воспитание Мордреда. Епископ Бедвин желал растить короля в своем доме, но тех, кто не поклонялся Христу, в Совете было большинство, и они воспротивились тому, чтобы Мордреда воспитывали христиане. Бедвин и его партия восставали против того, чтобы король-ребенок воспитывался язычником. Овейн, который бахвалился, что поклоняется всем богам одинаково, брался всех рассудить.
– Вовсе не важно, в какого бога верит король, – толковал он нам перед походом, – потому как король должен уметь драться, а не молиться.
Он остался доказывать другим свою правоту, а мы ушли убивать саксов.
Гриффид ап Аннан, наш капитан, был тощим, угрюмым человеком. Насупившись, он бурчал, что Овейн просто не хочет допустить Артура к воспитанию Мордреда.
– Не то чтобы Овейн не любит Артура, – поспешно добавлял он, – но коли власть над королем принадлежит Артуру, то и вся Думнония принадлежит ему.
– Разве это так плохо? – спросил я.
– Для меня и для тебя, мальчик, лучше, чтобы земля наша принадлежала Овейну.
Гриффид коснулся пальцем одного из золотых торквесов на шее, давая мне понять, что Овейн – это богатство.
Все они называли меня парнишкой или мальчиком потому, что я был не только самым юным в войске, но и не освященным кровью в настоящей битве. Из-за того, что мне однажды удалось избежать ямы смерти друида, они верили, будто я могу приносить удачу. Все люди Овейна, как и любой солдат, были ужасно суеверными. Они пытались разгадать тайный смысл каждого предзнаменования, толковали его и обсуждали с особым трепетом. Всякий из них носил с собой заячью лапу или камень, в который ударила молния, и уж никто не стал бы надевать правый башмак прежде левого или точить копье в своей собственной тени. В наших рядах была горсточка христиан, и мне казалось, что они-то должны были выказывать меньше страха перед богами, духами и призраками, но эти были столь же суеверными, как и все остальные.
Столица короля Мелваса, Вента, была бедным приграничным городком. Ремесленные мастерские давно позакрывались, а на стенах больших римских строений темнели следы пожарищ, оставшиеся со времени последнего набега саксов. Король Мелвас опасался нового набега. У саксов, твердил он, появился новый полководец, жадный до добычи и неистовый в сражении.
– Почему не прибыл Овейн? – спросил он с раздражением. – Или Артур? Может, они хотят моего падения? – Мелвас был обрюзгшим, подозрительным человеком со смрадным дыханием и всегда оставался лишь властителем племени, а не всей страны, что делало его королем второго ранга. А по виду он и вовсе напоминал крестьянина, причем самого захудалого. – Вас ведь совсем мало, а, Гриффид? – ныл он. – Хорошо еще, что я собрал ополчение.
Ополчение считалось городской армией Мелваса, и каждый здоровый мужчина племени белгов обязан был служить. Хороших, обученных воинов было мало, а большинство богатых людей племени взамен себя посылали рабов. И все же Мелвас при случае мог собрать немалую силу – сотни три человек, каждый из которых приносил свое собственное оружие и запас еды. Некоторые прежде были воинами и приходили в отличных доспехах, с прекрасными боевыми копьями и заботливо сохраненными щитами. Правда, у большинства не было ничего, кроме дубинки или острой мотыги. Ополчение сопровождал целый обоз женщин со скарбом и детьми. Оставаться дома без мужчин в ожидании нападения саксов никто не желал.
Мелвас настоял на том, чтобы обученные воины из его ополчения засели за стенами Венты и обороняли город от нападения, а это означало, что под команду Гриффида отдавались неумелые новобранцы, с которыми он должен был выйти навстречу врагу. Мелвас понятия не имел, откуда появятся саксы, поэтому Гриффиду с отрядом приходилось вслепую блуждать в непроходимых лесах к востоку от Венты. Мы были похожи скорее на беспорядочный сброд, чем на военный отряд. Случайно замеченного оленя все скопом начинали преследовать с таким гиканьем и свистом, что насторожило бы любого врага, будь он хоть за дюжину миль отсюда. К тому же такая охота кончалась тем, что ополченцы разбредались по всему лесу и то ли терялись в чаще и отправлялись домой, то ли попадали в руки затаившихся саксов. Таким образом мы потеряли человек пятьдесят.
Эти леса просто кишели саксами, хотя поначалу мы не видели ни одного. Иногда нам попадались их лагерные стоянки с еще теплыми кострищами, а один раз мы даже наткнулись на небольшое поселение белгов, которое было сожжено и разграблено саксами. Повсюду валялись трупы мужчин и стариков, а молодых людей и женщин, наверное, увели и превратили в рабов. Вид смерти и разрушения привел ополченцев в чувство, все наконец поняли, что вышли вовсе не на увеселительную прогулку, и теперь Гриффид вел сплоченный отряд суровых, насупленных людей. Мы шли на восток.
Первую шайку саксов мы случайно обнаружили в широкой речной долине, где они устраивали небольшое поселение. К моменту, когда мы появились, саксы уже возвели половину деревянного частокола и поставили опорные столбы главного дома. Однако наше неожиданное появление на опушке леса заставило их побросать инструменты и взяться за колья. Мы превосходили их числом примерно в три раза, но и при таком превосходстве Гриффид не мог понудить нас атаковать плотную стену их щитов с шипами острых кольев. Мы были молоды и задиристы и как дурачки кривлялись и насмешничали на расстоянии, но саксы не обращали никакого внимания на наши насмешки, а те люди Гриффида, кто был постарше, лишь злились на нас и, не желая ввязываться в драку, попивали мед. Мне, отчаянно мечтавшему добыть кольцо воина, выкованное из железа саксов, не терпелось кинуться в атаку. Но я, еще не испытавший ужаса сшибки двух стен ощерившихся щитов, не знал, как тяжело столкнуть с места живую массу тел и втянуть их в эту кровавую работу. Гриффид предпринял несколько вялых попыток воодушевить отряд на атаку, а потом и сам отхлебнул меда и принялся издали поносить саксов. Так мы и стояли лицом к лицу с врагом часа три или больше, не сделав ни шага вперед.
Нерешительность Гриффида позволила мне наконец-то рассмотреть саксов, которые, как оказалось, не очень от нас отличались. Волосы их были светлее, кожа смуглее нашей, а глаза бледно-голубые. Они любили напяливать на себя побольше мехов, но в основном их одежда была сходной с нашей. Оружие тоже не особенно разнилось с нашим, разве что длинные ножи, которыми трудно было орудовать в стычке, да огромные топоры с широкими лезвиями, разрубавшие щит с одного удара. Некоторые из наших людей, испытавшие на себе силу их топоров, и сами обзавелись такими же, но Овейн, как и Артур, с презрением отзывался о топорах саксов, считая их слишком неудобными и тяжелыми.
– Топором, – говорил Овейн, – ты никогда не сможешь отбить удар врага, а оружие, которое не защищает, никуда не годится.
Жрецы саксов здорово отличались от наших святых людей, ибо эти иноземные колдуны обряжались в шкуры животных и натирали волосы коровьим навозом так, что, высыхая, они торчали на голове иглами во все стороны. На наших глазах один из таких жрецов принес в жертву козла, желая выяснить, стоит ли им с нами драться. Сначала жрец сломал заднюю ногу бедному животному, потом ударил его в спину ножом и отпустил бежать окровавленного с волочащейся ногой. Животное, шатаясь, истекая кровью, с душераздирающим криком тащилось вдоль боевой линии саксов, затем повернулось в нашу сторону и замертво рухнуло на траву, что, очевидно, было дурным предзнаменованием, потому что линия вражеских щитов вдруг дрогнула и саксы быстро отступили за недостроенную ограду. В спешке подхватив женщин, детей и рабов, погоняя перед собой стадо свиней и коров, они скрылись за деревьями. Мы посчитали это своей победой, съели козла и снесли их частокол. Однако никакой добычи не оказалось.
Нас уже начал преследовать голод, потому что безмозглые и нетерпеливые ополченцы в первые же несколько дней съели весь запас еды и теперь питались лишь лесными орехами. Без провизии не оставалось ничего другого, как возвращаться назад. Голодные ополченцы, страстно желавшие поскорей оказаться дома, шли впереди, а мы, воины, лениво тащились следом, здорово отставая. Гриффид, возвращавшийся без золота и рабов, был мрачен, хотя, говоря по совести, такая же судьба уготована была любому военному отряду, рыскавшему вслепую по ничейным землям. Но когда мы почти уже вышли к знакомым местам, нам повстречался отряд саксов, возвращавшихся по другой дороге. Они, должно быть, наткнулись на наше ушедшее вперед ополчение, потому что были нагружены захваченным оружием и гнали с собой пленных женщин.
Встреча была неожиданной для обеих сторон. Я находился в хвосте колонны Гриффида и ничего не видел, я лишь услышал шум начавшейся битвы, когда наш авангард вышел из-за деревьев и обнаружил полдюжины саксов, переходивших реку. Наши люди не мешкая ринулись на них. Подоспевшие копьеносцы напали на растерянных саксов с двух сторон. На этот раз не было никакой стены щитов, а просто на самом мелководье затеялась беспорядочная кровавая драка. И вновь, как в тот день, когда я убил своего первого врага в лесах к югу от Инис-Видрина, меня обуяла радость битвы. Это было, полагал я, сравнимо лишь с тем чувством, которое испытывала Нимуэ, когда боги посещали ее. «Как будто у тебя вырастают крылья и несут к блаженству», – как-то призналась она. Именно это я и ощущал тем осенним утром. С копьем наперевес я настиг своего первого в этом бою сакса и, видя его налитые страхом глаза, знал, что он уже мертв. Копье молниеносно вонзилось ему в живот, а я выхватил меч Хьюэла, который теперь называл «Хьюэлбейн» – «возмездие Хьюэла», и прикончил врага ударом в бок. Затем я вошел в реку и убил еще двоих. Я дико, словно злой дух, вопил на языке саксов, вызывая их приблизиться и найти свою смерть, и на мой призыв вдруг откликнулся огромный воин. Он набросился на меня, размахивая страшным топором. Но его топор был настолько тяжел, что, замахнувшись им, уже нельзя было остановить движение руки, и я, легко увернувшись, уложил громилу на спину прямым ударом, который наверняка порадовал бы Овейна. Только у этого махавшего топором воина я взял три золотых торквеса, четыре броши и нож, украшенный драгоценными камнями. Топор я тоже прихватил, чтобы после сделать из него вожделенные боевые кольца.
Саксы бежали, оставив восемь мертвецов и столько же раненых. Я убил не меньше четырех – подвиг, не оставшийся незамеченным. В этот день я наслаждался уважением моих спутников, но позднее, став старше и мудрее, понял, что лишь глупость молодости могла толкнуть меня на столь рискованный подвиг, ибо туда, куда молодой понесется сломя голову, мудрый отправится ровным шагом. Мы потеряли троих, и одним из них был Ликат, спасший мне жизнь на торфянике. Я выдернул копье из тела первого поверженного мною сакса, прихватил еще два серебряных торквеса у тех, которых убил в реке, а затем спокойно смотрел, как раненые враги один за другим отправляются в иной мир, где они должны были стать рабами наших умерших бойцов. За деревьями мы обнаружили шестерых пленных бритток – женщин, сопровождавших наших ополченцев на войну и захваченных в плен саксами. Одна из этих женщин обнаружила в прибрежном куманике единственного уцелевшего вражеского воина. Увидев его, она закричала и хотела ударить ножом, но он проворно отполз в реку, где я и схватил его. Это был безбородый юнец, примерно моих лет, он весь дрожал от страха.
– Как тебя зовут? – спросил я, приставив ему к горлу окровавленный наконечник своего копья.
Он так и сидел в воде, не смея шевельнуться.
– Вленка, – ответил сакс, а затем рассказал мне, что попал в Британию всего лишь несколько недель назад, но вразумительно объяснить, откуда он явился, парень не смог, а лишь твердил, что пришел из дома. Его язык чуть отличался от моего, но разница была настолько невелика, что я все понимал. Король его народа, сказал этот сакс, был великим военачальником и звался Кердиком. Он сумел взять земли на южном берегу Британии. Кердик, толковал парень, собирался основать новую колонию, а для этого ему нужно было побить Эска, короля саксов, который теперь правил землями Кентиша. И тут я впервые понял, что саксы воюют между собой, прямо как и мы, бритты. Кажется, тот самый Кердик выиграл войну против Эска и теперь сунулся в Думнонию.
Женщина, обнаружившая Вленку, сидела поблизости на корточках и смотрела на него с ненавистью и угрожающе шипела, но остальные женщины заявили, что Вленка не участвовал в изнасиловании пленниц. Гриффид, обрадовавшись, что привезет домой хоть какую-нибудь добычу, даровал Вленке жизнь. Его раздели догола и под охраной женщин отправили на запад в рабство.
Это была последняя наша вылазка в том году, и, хотя мы объявили ее большой победой, она выглядела жалкой по сравнению с подвигами Артура. Он не только изгнал саксов Эллы с севера Гвента, но и сокрушил армию Повиса, а вдобавок ухитрился отрубить закрытую щитом руку короля Горфиддида. Вражеский король спасся, но все равно это была великая победа, и весь Гвент и вся Думнония гудели от восторженных похвал Артуру. Овейну эти славословия радости не доставляли.
А Линет совсем обезумела. Я принес столько золота и серебра, что она смогла носить зимой бобровую шкуру и взять себе рабыню, девочку из Кернова, которую выкупила из дома Овейна. Девочка работала от рассвета до заката, а по ночам плакала в углу хижины, которую мы теперь называли своим домом. Если бедняжка плакала слишком громко, Линет колотила ее, а когда я пытался заступиться, била и меня. Все мужчины Овейна перебрались из тесных воинских домов Кар-Кадарна в уютное поселение в Линдинисе, где за невысоким земляным валом, возведенным еще римлянами, притулилась крытая соломой и выбеленная известкой наша с Линет хижина. Кар-Кадарн был в шести милях отсюда, и туда все устремлялись лишь в тех случаях, когда враг подходил слишком близко или в дни больших королевских праздников. Такой повод был у нас зимой, когда Мордреду стукнул год. Тот день совпал и с нежданной бедой, свалившейся на Думнонию. Впрочем, вряд ли это было случайное совпадение – над Мордредом просто тяготело дурное предзнаменование, и его шумное коронование самой судьбой было омрачено трагедией.
Церемония состоялась сразу после праздника зимнего солнцестояния. Мордреда должны были провозгласить королем, и на это торжество в Кар-Кадарне собрались все великие мужи Думнонии. Нимуэ прибыла на день раньше и зашла к нам в хижину, которую Линет по-праздничному украсила остролистом и плющом. Нимуэ перешагнула через порог, разрисованный узорами, охранявшими хижину от пришествия злых духов, затем села у нашего очага и откинула капюшон плаща.
Я улыбнулся, увидев ее золотой глаз.
– Мне он нравится, – сказал я.
– Он пустой, – проговорила она и смущенно постучала по глазу ногтем.
Линет заорала на рабыню, у которой сгорела похлебка из проросших зерен ячменя, и Нимуэ вздрогнула от этого проявления необузданного гнева.
– Ты несчастлив, – сказала она мне.
– Я счастлив, – уперся я, потому что юность не любит признаваться в ошибках.
Нимуэ оглядела неприбранную и почерневшую от дыма хижину и будто сразу все поняла о жизни обитателей.
– Линет не для тебя, – спокойно сказала она, поднимая с выстланного соломой пола половинку яичной скорлупы и с хрустом ее раздавливая, чтобы злой дух не смог укрыться в ней. – Твоя голова, Дерфель, устремляется в облака, а Линет привязана к земле. Она хочет быть богатой, а ты стремишься стать уважаемым. Это несоединимо.
Она пожала плечами, как бы давая понять, что сказанное ею не так уж и важно, и тут же принялась выкладывать новости из Инис-Видрина. Мерлин не вернулся, и никто не знал, где он, зато Артур прислал на восстановление Тора деньги, взятые у поверженного короля Горфиддида, а Гвилиддин надзирает за постройкой нового, более величественного замка. Пеллинор жив, как Друидан и Гудован-писец. Норвенна, продолжала Нимуэ, похоронена под алтарем монастырского храма священного терновника, где ее теперь чтят как святую.
– Что такое святой? – спросил я.
– Мертвый христианин, – быстро ответила она. – Их всех надо сделать святыми.
– А ты? – продолжал спрашивать я.
– Я жива, – тихо проговорила она.
– Ты счастлива?
– Ты всегда задаешь глупые вопросы, Дерфель. Если бы я хотела быть счастливой, то была бы тут с тобой, выпекала хлеб и следила, чтобы постель твоя была чистой.
– Что делает тебя несчастной?
Она плюнула в огонь, чтобы оградиться от моей глупости.
– Гундлеус жив, – жестко сказала она.
– Пленный и в Кориниуме, – заметил я, будто она и сама не знала, где ее враг.
– Я закляла его имя на камне, – сказала она и сверкнула на меня золотым глазом. – Он обрюхатил меня тогда, но я убила скверный плод при помощи спорыньи. Спорынья – это черный болезненный нарост на ржи, и женщины его используют, когда хотят вытравить из себя нежеланного ребенка. Мерлину спорынья помогала войти в сонное состояние, чтобы вести разговор с богами. Я как-то попробовала этого варева и болела несколько дней.
Линет настояла на том, чтобы показать Нимуэ все свои новые приобретения: таган, котел, сито, драгоценные камни, плащ, тонкую льняную сорочку и помятый серебряный кувшин, на одной стороне которого был изображен голый римский всадник, охотящийся на оленя. Нимуэ терпеливо все осмотрела, не очень искусно притворяясь, будто это ей интересно, а потом попросила меня проводить ее до Кар-Кадарна, где она собиралась провести ночь.
– Линет глупа, – сказала мне Нимуэ.
Мы шли вдоль узкой речушки, впадавшей в реку Кэм. Коричневые, хрупкие от мороза листья хрустели под ногами. День был ужасно холодным. Нимуэ хмурилась и от этого казалась еще красивее. Суровость шла ей, и она это знала.
– Ты мужаешь, – сказала она, покосившись на железные воинские кольца на моей левой руке.
Их было уже четыре. На правую я кольца не надевал, чтобы не мешали сжимать меч или копье.
– Удача, – скромно сказал я.
– Нет, не удача. – Она раскрыла левую ладонь, чтобы я мог видеть шрам. – Когда ты бьешься, Дерфель, я дерусь вместе с тобой. Ты собираешься стать великим воином – и станешь им.
– Стану?
Она напряглась. Небо, серое, тяжелое, словно плохо отполированный клинок, на западе, у самого горизонта, становилось желтоватым. Деревья по-зимнему чернели, в грязных проплешинах темнела увядшая прошлогодняя трава, дым от костров цеплялся за землю, будто боялся холодного, пустого неба.
– Ты знаешь, почему Мерлин покинул Инис-Видрин? – неожиданно спросила Нимуэ, ошарашив меня этим вопросом.
– Чтобы найти Знание Британии, – заученно ответил я, повторяя те слова, которые она произнесла на Высоком совете в Гленуме.
– Но почему сейчас? Почему не десять лет назад? – настойчиво спросила Нимуэ и сама же ответила: – Он ушел сейчас, Дерфель, потому, что настают дурные времена. Все хорошее станет плохим, все плохое будет еще хуже. Повсюду в Британии копятся силы. Все чувствуют, что скоро грянет великая битва. Иногда я думаю, что боги играют с нами. Они выкидывают все игральные кости разом, чтобы увидеть, чем все закончится. Саксы становятся сильнее и сильнее, и скоро они уже нахлынут целыми ордами, а не мелкими отрядами. Христиане, – она плюнула в речку, чтобы отвратить зло, – говорят, что скоро минет ровно пять сотен зим, как родился их несчастный Бог, и уверены, будто настает час их победы. – Она снова плюнула. – А мы, бритты? Мы деремся друг с другом, обкрадываем один другого, беспечно строим новые пиршественные залы, вместо того чтобы ковать мечи и острить копья. Нас ждут испытания, Дерфель, и поэтому, именно поэтому Мерлин должен упросить богов прийти нам на помощь.
Нимуэ остановилась около небольшой запруды и уставилась в неподвижную черную воду, готовую вот-вот застыть подо льдом. Следы копыт прошедшего по илистому берегу стада уже покрылись тонкой хрустящей корочкой.
– А Артур? – спросил я. – Он нас не спасет?
Она улыбнулась краешком губ:
– Артур для Мерлина то же, что ты для меня. Артур – меч Мерлина, но вы оба сами по себе. Мы даем вам силу, – она положила левую ладонь с ниточкой шрама на рукоять моего меча, – а потом позволяем идти своей дорогой. Мы должны доверять вам, верить, что вы не оступитесь и не отступитесь.
– Мне ты можешь верить! – воскликнул я.
Она лишь печально вздохнула, как это делала всегда в ответ на мои пылкие заявления, затем покачала головой:
– Никто из нас не знает, Дерфель, насколько сильным окажется наш меч, когда придет Испытание Британии, а оно придет. – Нимуэ повернулась и устремила взор на крепостные валы Кар-Кадарна, расцвеченные знаменами всех королей и вождей, явившихся к назначенной на завтрашнее утро коронации Мордреда. – Глупцы, – горько произнесла она. – О глупцы!
Артур прибыл на рассвете следующего дня. Он появился вместе с Морганой, которую прихватил в Инис-Видрине. Его сопровождали всего лишь два воина. Все трое восседали на больших боевых лошадях, были вооружены мечами и копьями, но без доспехов и щитов. Даже знамени своего Артур не взял. Он выглядел рассеянным и вел себя так, будто и на церемонию прибыл из простого любопытства. Агрикола, римский военачальник Тевдрика, явился вместо своего хозяина, который простудился. Величественный посланец Тевдрика тоже старался быть в стороне. Зато все остальные в Кар-Кадарне пребывали в волнении и опасались дурных предзнаменований. Был тут и принц Кадви из Иски с голубеющими от татуировки щеками, и принц Герайнт, правитель Камней, что на самой границе с саксами, и король Мелвас, оставивший полуразрушенную Венту. Все благородные персоны Думнонии, более ста человек, собрались в тот день в форте. Ночью валил мокрый снег, и к утру в Кар-Кадарне было скользко и грязно, но подул бодрящий западный ветер, и к тому моменту, когда Овейн вышел из замка с младенцем королевской крови на руках, солнце уже поднялось над холмами, окружавшими восточные подступы к Кар-Кадарну.
Моргана назначила час церемонии, предсказав его по гаданиям на огне, воде и земле. Само собой, это должно было произойти утром, ибо время захода солнца ничего хорошего не сулит. Толпа терпеливо ждала, пока Моргана объявит миг начала торжества. Она суетливо копошилась в центре окаймленного камнями круга, устроенного на возвышенной части Кар-Кадарна. Надо было поймать момент, когда слабый луч бледного солнца коснется королевского камня Думнонии. Это был плоский серый валун, похожий на тысячи других, но на нем, как нам втолковывали, бог Бел помазал человеческое дитя Бели Мавра, предка королей Думнонии. Как только Моргана закончила свои вычисления, в центр круга ввели Бализа. Он был самым древним друидом, обитавшим в западном от Кар-Кадарна лесу, и в отсутствие Мерлина должен был взывать к милости богов. Именно этот жалкий, согбенный, завшивевший старик в грязных лохмотьях, покрытых облезлой козлиной шкурой, которая была как бы продолжением его спутанной сивой бороды, когда-то, как мне говорили, обучил Мерлина всем его искусствам. Старый друид поднял свой посох к зыбкому водянистому диску солнца, пробормотал несколько молитв, поплевал вокруг, крутясь по часовой стрелке, и вдруг зашелся в кашле. Еле волоча ноги, он дотащился до стула у края круга и плюхнулся на него, тяжело дыша, а его спутница, старуха, такая же дряхлая и грязная, как сам Бализ, принялась слабыми руками растирать ему спину.
Епископ Бедвин произнес молитву христианскому Богу, а затем король-младенец был выставлен напоказ, и его пронесли вдоль внешнего обвода каменного круга. Мордред, завернутый в мех, лежал на военном щите. Все воины, вожди и принцы, мимо которых проносили короля, падали на колени, свидетельствуя свое почтение венценосному младенцу. Взрослый король, конечно же, сам бы шел по кругу, но Мордреда поневоле несли на руках два думнонийских воина. Следом, чиркая по земле кончиком длинного меча, вышагивал Овейн, защитник короля. Мордреда несли против хода солнца, и это был единственный миг в жизни короля, когда он мог идти наперекор законам природы. Этим показывали, что король, посланник богов, имеет право свершить то, за что обычные люди могут подвергнуться жестокой каре неба.
Наконец Мордреда, лежавшего на щите, опустили на центральный камень, и началось подношение подарков. Ребенок положил перед ним краюху хлеба как символ обязанности короля кормить свой народ. Другой принес плеть, чтобы показать, что он должен быть судьей своей страны. И уже после этого к ногам Мордреда положили меч защитника Думнонии. Все это время Мордред кричал, дергался и лягался так, что чуть было не скатился со щита. Край меха откинулся, и обнажилась его искалеченная нога. Я подумал, что это плохое предзнаменование, но великие мужи Думнонии, словно и не замечая уродства короля, подходили один за другим и складывали свои подарки. Они несли золото и серебро, драгоценные камни, монеты, агаты и янтарь. Артур подарил золотую фигурку ястреба, красота которой вызвала в толпе вздох восхищения. Но самый дорогой подарок принес Агрикола. К ногам ребенка он положил военный наряд короля Горфиддида Повисского. Эти золоченые доспехи Артур захватил в лагере Горфиддида и преподнес королю Тевдрику, который через своего посланца возвратил теперь этот драгоценный трофей Думнонии.
Раздраженного шумной церемонией ребенка наконец подняли с камня и отдали новой няне, рабыне из дома Овейна. И наступила очередь самого Овейна. Все, спасаясь от утреннего холода, закутались в плащи и меха, но Овейн был обнажен до пояса, выставляя на всеобщее обозрение могучие руки и волосатую татуированную грудь. Он вытащил из ножен меч и положил его на королевский камень. Медленно, с презрительным выражением на лице гигант прошел вдоль внешнего обвода круга, посылая плевки в сторону всех стоявших вокруг. Это был вызов. Если кто-либо считал, что Мордред не должен стать королем, он обязан был шагнуть вперед и поднять меч с камня. И тогда ему предстояло биться с Овейном. Криво усмехаясь, Овейн приглашал бросить ему вызов, но никто не двинулся с места. Он медленно сделал еще два полных круга, подошел к камню и поднял свой меч.
И радостные крики встретили это великое событие – в Думнонии опять был король. Воины, стоявшие на крепостных валах, принялись колотить древками копий о щиты.
Но должен был свершиться еще один, последний ритуал. Епископ Бедвин пытался запретить его, но Совет настоял на своем. Артур, как я заметил, удалился, зато все остальные и даже епископ Бедвин остались и напряженно наблюдали, как к королевскому камню вели голого и испуганного пленника. Это был Вленка, молоденький сакс, которого я взял в плен. Не думаю, чтобы он в точности знал, что произойдет, но, должно быть, ожидал самого худшего.
Моргана попыталась поднять Бализа, но дряхлый друид был слишком слаб, чтобы выполнить свою роль, поэтому Моргана сама направилась к дрожащему Вленке. Сакс не был связан и мог бы попытаться убежать, хотя лишь богам известно, как можно прорваться сквозь плотную вооруженную толпу. Вленка замер на месте, не спуская глаз с приближающейся Морганы. Казалось, сам вид этой ковыляющей женщины в непроницаемой золотой маске лишал его воли. Она тем временем опустила искалеченную руку в перчатке в чашу и, мгновение помедлив, коснулась его обнаженного живота. Вленка вздрогнул и в ужасе отшатнулся, но затем снова застыл. Моргана раз за разом окунала руку в чашу со свежей козлиной кровью и делала влажные алые отметины на тощем, бледном животе Вленки.
Совершив это, Моргана отошла. Толпа, охваченная трепетом, замерла, понимая, что наступил таинственный миг, когда боги собираются говорить с Думнонией.
В круг вошел Овейн. Теперь он держал в руке военное копье с черным древком. Гигант не сводил глаз с испуганного маленького сакса. Парнишка, наверное, молился сейчас своим собственным богам, но в Кар-Кадарне они не имели власти.
Овейн двигался медленно. Лишь на секунду он отвел взгляд от лица Вленки, неуловимым движением приставил острие копья к засыхающей алой отметке на животе сакса и снова впился глазами в расширенные зрачки пленника. Оба они снова замерли. В глазах Вленки стояли слезы, и он едва заметно качал головой в немой просьбе о помиловании. Но Овейн не обращал внимания на беззвучную мольбу. Он подождал, пока Вленка опять не застынет. Кончик копья уперся в самый центр кровавой отметины. Ветер шевелил волосы двух напряженно молчавших людей, развевал полы плащей затаивших дыхание зрителей.
Овейн почти незаметно напряг мышцы руки, и копье глубоко вонзилось в тело Вленки. Выдернув широкий наконечник из раны, Овейн отскочил назад. Истекающий кровью сакс остался один в королевском кругу.
Вленка кричал. Рана была ужасной. Умелый Овейн крутанул острие копья так, чтобы продлить предсмертные конвульсии жертвы. Ведь именно по агонии умирающего человека такие проницательные предсказатели, как Бализ или Моргана, могли прозреть будущее королевства. Бализ, выйдя из оцепенения, зашевелился. Он зорко наблюдал за саксом, который, судорожно прижав руку к кровоточащему животу, согнулся от нестерпимой боли. Нимуэ всем телом тянулась вперед. Она впервые была свидетельницей самого великого предсказания и хотела постигнуть его тайны. Мое лицо исказила гримаса ужаса, но вовсе не из-за самой жестокости ритуала, а просто потому, что Вленка мне нравился. Глядя в эти расширенные голубые глаза, я с содроганием вдруг представил себя на его месте. Однако меня утешила мысль, что принесенный в жертву Вленка заслужит место воина в ином мире, где однажды он и я повстречаемся вновь.
Между тем крики Вленки перешли в протяжный хрип. Лицо его пожелтело, он дрожал, но каким-то чудом все еще держался на ногах и мелкими неверными шажками двигался к краю каменного круга. Раненый уперся в каменную преграду, и на какую-то секунду показалось, что он сейчас рухнет наземь. Но вспышка боли пронзила его, заставила выгнуться дугой и откинула назад. Он дико завертелся, разбрызгивая кровь, сделал несколько шагов и наконец упал. Умирающий дергался в агонии, и каждый спазм, перекручивавший его тело, что-то означал для впившихся в него глазами Морганы и Бализа. Моргана подошла поближе, чтобы не упустить ни одного движения, ни единой конвульсии. Несколько секунд ноги умирающего дергались, потом кишки вывалились из разверстой раны, голова запрокинулась и в горле послышался булькающий хрип. Волна крови с силой плеснула из раскрытого рта и хлынула к ногам Морганы. Сакс умер.
Что-то в позе Морганы, во всем ее облике предвещало плохое. Это ощущение сразу же охватило всю толпу, которая ожидала самого ужасного приговора. Моргана отошла назад и встала рядом с Бализом, который хрипло, вызывающе закудахтал. Нимуэ встала с места и наклонилась над застывающей кровью, затем внимательно осмотрела лежащее тело и присоединилась к Моргане и Бализу. Толпа ждала.
Наконец Моргана опять двинулась к распростертому на земле саксу, остановилась и заговорила. Она обращалась к Овейну, защитнику короля, который стоял рядом с венценосным младенцем, но вся толпа разом подалась вперед, боясь упустить хоть слово.
– У короля Мордреда, – провозгласила прорицательница, – будет долгая жизнь. Он станет предводителем в битве и познает победу.
Вздох облегчения прошел по толпе. Предсказание можно было считать благоприятным, хотя, думаю, каждый понимал, как много осталось невысказанным, а несколько присутствовавших могли припомнить и церемонию провозглашения королем Утера, когда кровавый след умирающей жертвы и такая же агония обескровленного тела верно предсказывали славное правление. И пусть предсказание, сделанное по смерти Вленки, не сулило славы, но все же некоторую надежду оно вселяло.
Эта смерть явилась последним испытанием. Мордреда провозгласили королем. Бедная Норвенна, похороненная под алтарем храма Священного Терновника в Инис-Видрине, наверняка попыталась бы совершить всю эту церемонию по-иному. Но соберись здесь тысяча епископов и мириады христианских святых, чтобы молиться за Мордреда на троне, ничто не изменило бы предсказания.

* * * 

Тристан из Кернова прибыл днем. Мы были на пиру в честь Мордреда. Весельем это торжество не отличалось, и с появлением Тристана его не прибавилось. Никто даже и не заметил приезда принца, пока он не протиснулся к большому очагу – и огненные блики заиграли на его кожаных нагрудных пластинах и железном шлеме. Тристана знали как друга Думнонии, и епископ Бедвин приветствовал его именно так, но тот в ответ обнажил меч.
Такой жест всех насторожил, потому что ни один человек не должен был входить в пиршественный зал с оружием, тем более в день празднования провозглашения короля. Многие в зале уже были пьяны и шумели, но и они умолкли, воззрившись на юного темноволосого принца.
Бедвин сделал вид, что не замечает сверкнувшего клинка.
– Ты спешил на провозглашение, принц? Без сомнения, тебя задержали? Путешествие зимой не из легких. Входи. Желаешь сесть тут, рядом с Агриколой Гвентским? Вот жареная оленина.
– Я пришел с ссорой, – громко сказал Тристан.
За открытыми дверьми зала, где пелена холодного снега пополам с дождем заслоняла дальние холмы, стояли шестеро его стражников. Это были угрюмые люди в мокрых плащах и набухших от сырости доспехах, щиты их были повернуты вверх, военные копья остро отточены.
– Ссора! – оживился Бедвин, будто это слово его обрадовало. – Только не сейчас, не в этот благословенный день.
В зале раздались выкрики. Некоторые воины, достаточно пьяные, чтобы обрадоваться возможности подраться, пожелали принять вызов. Но Тристан не обратил на них никакого внимания.
– Кто будет говорить со мной от имени Думнонии? – сурово проговорил он.
Последовало минутное замешательство. Овейн, Артур, Герайнт и Бедвин – все они обладали властью, но ни один не мог считать себя главным. Принц Герайнт, который никогда не стремился к главенству, пожал плечами, как бы отстраняясь. Овейн мрачно глядел на Тристана, а Артур уважительно отступил чуть назад, уступая место Бедвину, который очень робко пробормотал, что как главный советник королевства он может говорить лишь от имени короля Мордреда.
– Тогда скажи королю Мордреду, – продолжал Тристан, – что между моей и его страной будет кровь, если я не получу справедливости.
Бедвин был растерян, руки его дрожали. Он лихорадочно соображал, что ответить, но ничего путного ему в голову не приходило. Ответил Овейн.
– Скажи то, что должен сказать, – спокойно потребовал он.
– Люди моего отца, – начал Тристан, – были под защитой верховного короля Утера. Они и прибыли в эту страну по его просьбе, чтобы работать на рудниках и жить в мире со своими соседями. Но прошлым летом некоторые из соседей пришли к их рудникам и принесли с собой меч, огонь и смерть. Пятьдесят восемь мертвецов. Скажи своему королю, что ценой за их жизни будет выкуп и жизнь того человека, кто приказал убивать. В ином случае мы придем с нашими мечами и щитами, чтобы силой взять то, что требуем отдать миром.
Раздался громоподобный смех Овейна.
– О, малютка Кернов! Мы так напуганы!
Отовсюду неслись презрительные и оскорбительные пьяные выкрики. Кернов действительно был маленькой страной и никак не мог сравниться по силе с Думнонией. Епископ Бедвин попытался прекратить шум, но зал был полон пьяных хвастливых мужчин, и они не унимались, пока сам Овейн не потребовал тишины.
– Я слышал, принц, – сказал Овейн, – что на торфяник напали ирландские черные щиты Энгуса Макайрема.
Тристан плюнул в пол.
– Для того, чтобы это сделать, – процедил он, – им пришлось бы перелететь через всю страну по небу, потому что никто не видел их. Они здесь не были и даже яйца не украли ни у одного думнонийца.
– Это потому, что они боятся нашей Думнонии, а не твоего Кернова, – хохотнул Овейн, и весь зал снова разразился глумливым смехом.
Артур подождал, пока утихнет смех, и любезно спросил:
– Ты знаешь кого-нибудь другого, кроме Энгуса Макайрема, кто мог бы напасть на твоих людей?
Тристан резко повернулся и стал разглядывать сидевших на корточках людей. Он увидел лысую голову принца Кадви из Иски и указал на него своим мечом.
– Спроси его. Или еще лучше, – он возвысил голос, чтобы перекрыть насмешливые выкрики, – расспроси свидетеля, который стоит на улице.
Кадви уже был на ногах и требовал, чтобы принесли его меч, а татуированные копьеносцы принялись выкрикивать оскорбления и грозить резней всему Кернову.
Артур хлопнул рукой по высокому столу. Гулкий звук эхом разлетелся по залу и принес с собой тишину. Агрикола Гвентский, сидя рядом с Артуром, не поднимал глаз, давая понять, что эта ссора не его дело, но я сомневаюсь, чтобы хоть одно слово пролетело мимо этих чутких ушей.
– Если хоть один человек посмеет пустить кровь сегодня вечером, – отчеканил Артур, – он мой враг. – Подождав, пока Кадви и его люди успокоятся, он опять обратился к Тристану: – Веди своего свидетеля, лорд.
– Разве это суд? – возразил Овейн.
– Пусть свидетель войдет! – настаивал Артур.
– Это пир! – протестовал Овейн.
– Пусть свидетель войдет, пусть он войдет, – вторил епископ Бедвин.
Он жаждал, чтобы это неприятное дело разъяснилось и закончилось, и надеялся, что Артур сумеет все уладить.
Люди непроизвольно придвинулись к центру зала. Но как только появился свидетель Тристана, раздались смешки, потому что это была маленькая, лет девяти, девочка, которая спокойно вошла и, упрямо вскинув подбородок, встала рядом с принцем, положившим руку ей на плечо.
– Сарлинна ферх Эдейн, – громко произнес он имя девочки и сжал ей плечо, желая придать смелости. – говори.
Сарлинна облизала губы. Она обращалась прямо к Артуру, возможно, оттого, что из всех сидящих за столом у него было самое доброе лицо.
– Мой отец был убит, моя мать была убита, мои братья и сестры были убиты… – Она говорила так, будто все давно затвердила слово в слово, и все же никто ни на секунду не усомнился в том, что все это правда. – Моя новорожденная сестричка была убита, – продолжала она ровным голосом, – и мой котенок был убит, – первая слеза созрела в ее глазах, – и я видела, как это делалось.
Артур сочувственно качал головой. Агрикола Гвентский провел ладонью по коротко стриженным седым волосам, потом стал разглядывать почерневшие от копоти стропила. Овейн откинулся на спинку стула и пил из костяного кубка, а епископ Бедвин озабоченно хмурился.
– Ты и в самом деле видела убийц? – спросил девочку епископ.
– Да, лорд.
Теперь, закончив заученный рассказ, Сарлинна явно занервничала.
– Но, дитя, ведь была ночь, – возразил Бедвин. – Разве набег был не ночью, лорд принц? – обратился он к Тристану. Правители Думнонии уже знали о набеге, но Овейн заверил их, что резня была делом рук ирландских черных щитов Энгуса. – Как может ребенок видеть ночью? – настаивал Бедвин.
Тристан подбодрил девочку, потрепав ее по плечу.
– Расскажи лорду епископу, что произошло, – велел он.
– Люди кидали огонь в нашу хижину, лорд, – тихо произнесла Сарлинна.
– Выходит, маловато было огонька! – выкрикнул кто-то из полутьмы.
Зал разразился хохотом.
– Как же ты осталась живой, Сарлинна? – мягко спросил Артур, подождав, пока смех утихнет.
– Я спряталась под шкурой, лорд.
Артур улыбнулся:
– Ты хорошо сделала. Но скажи, ты разглядела человека, который убил твоих отца и мать? – Он помолчал. – И твоего котенка?
Девочка кивнула. Ее глаза, наполненные слезами, сверкали в неверном пламени большого очага.
– Я видела его, лорд, – прошептала она.
– Расскажи нам о нем, – попросил Артур.
Сарлинна подняла худенькие руки и откинула широкие рукава черного шерстяного плаща.
– На руках мужчины были картинки, лорд. Дракон. И кабан. Вот тут. – Она провела ладошкой по бледной коже, показывая места татуировки. Потом подняла глаза на Овейна. – А в его бороде были кольца, – добавила девочка и умолкла.
Но больше ничего говорить и не нужно было. Только один человек носил воинские кольца в бороде, и каждый видел обнаженные руки Овейна, вонзавшие копье в живот Вленки нынешним утром. Любой знал, что на руках этих красовались изображения дракона Думнонии и собственный символ Овейна клыкастый кабан.
Наступила гробовая тишина. Слышно было, как трещит в очаге бревно, расшвыривая огненные искры и выбрасывая к прокопченным стропилам клубы черного дыма. Порывы ветра колебали пламя факелов, а крупный дождь барабанил по толстому слою соломы на крыше. Агрикола внимательно разглядывал серебряную ручку своего рога для вина, будто видел ее впервые.
В глубине зала кто-то громко рыгнул, и казалось, этот неожиданный звук пробудил насупившегося Овейна. Он поднял лохматую голову и пристально глянул на девочку.
– Она врет, – хрипло сказал он, – а детей, которые лгут, надо бить до крови.
Сарлинна заплакала и уткнулась лицом в мокрые складки плаща Тристана. Епископ Бедвин нахмурился:
– Правда ли, Овейн, что ты поздним летом посещал принца Кадви?
– Ну и что? – ощерился Овейн. – Ну и что из того? – Он проревел эти слова, будто кидая вызов всему собранию. – Вот мои воины! – Он указал на нас, сидевших вместе по правую сторону от него. – Спросите их! Спросите их! Ребенок врет! Клянусь, она врет!
Зал разразился диким, угрожающим ревом. Волна злобы покатилась на Тристана. Сарлинна уже захлебывалась в плаче. Тристан поднял ее и держал на руках, словно защищая от разъяренных мужчин. Бедвин пытался утихомирить зал.
– Если Овейн дал клятву, – кричал епископ, – тогда девочка лжет.
Одобрительный гул был ему ответом.
Артур пристально смотрел на меня. Я опустил глаза, уставившись в деревянную чашу с олениной.
Епископ Бедвин уже раскаивался, что разрешил впустить в зал ребенка. Он растерянно дергал бороду, устало покачивая головой.
– Слово ребенка по закону не имеет силы, – наконец проговорил он. – Ребенок не упомянут среди Говорящих.
Говорящими считались девять свидетелей, чье слово становилось весомым в суде: лорд, друид, священник, отец, свидетельствующий от имени ребенка, судья, даритель, представляющий свой дар, девушка, доказывающая свою невинность, пастух, защищающий своих животных, и приговоренный, произносящий последнее слово. В этом строгом списке не было никакого упоминания о ребенке, говорящем об убитых родственниках.
– Лорд Овейн, – продолжал Бедвин, – по закону Говорящий.
Тристан побледнел, но сдаваться вовсе не собирался.
– Я верю ребенку, – твердо сказал он, – и завтра после восхода приду за ответом Думнонии. Если вы не найдете справедливости для Кернова, то мой отец сам свершит эту справедливость.
– А что сталось с твоим отцом? – усмехнулся Овейн. – Потерял интерес к последней жене и ищет утешения в битве? Хочет покончить с жизнью?
Тристан развернулся и вышел, сопровождаемый смехом, который становился все громче и заразительнее, когда сидевшие в зале пытались вообразить себе крошечный Кернов, объявляющий войну грозной Думнонии. Я не смеялся и, доев свою похлебку, подобрал плащ, копье, меч, шлем и вышел на улицу. Холодный дождь прекратился. Быстро убегали облака, обнажая яркий полумесяц и крупные звезды на черном небе. Где-то на западе над морем Северн копились тучи. Я шагал по крепостному валу, сотрясаемый крупной дрожью.
Здесь меня и нашел Артур.
Я знал, что он появится, хотел этого и все же, увидев приближающегося принца, почувствовал, как меня охватывает страх. Артур медленно взбирался по деревянным ступеням, ведущим на укрепленный валунами земляной вал. В первый момент он не вымолвил ни слова, а лишь оперся о деревянный частокол и устремил взгляд на далекий костер, освещавший силуэт Инис-Видрина. На нем был накинут белый плащ, подол которого, чтобы не испачкать в грязи, он подобрал и связал узлом на поясе, над рукоятью меча.
– Я не собираюсь спрашивать тебя, – наконец заговорил он, и дыхание его отлетало туманными облачками в ночном воздухе, – не собираюсь выпытывать, что произошло на торфянике, потому что не хочу заставлять никого, а тем более того, кто мне нравится, нарушать смертную клятву.
– Да, лорд, – сказал я, изумляясь, откуда ему было знать, что той ночью нас связала смертная клятва.
– Потому вместо разговора давай просто пройдемся. – Он улыбнулся мне и зашагал вдоль крепостного вала. – Я слышал, ты хороший солдат.
– Я стараюсь, лорд.
– И слышал я, что дела твои идут неплохо.
Он замолчал, пережидая, пока мы пройдем мимо одного из моих товарищей, свернувшегося калачиком около частокола. Лежавший поднял голову и проводил нас тревожным, подозрительным взглядом. Артур откинул с лица капюшон плаща. Шаг у принца был твердый, широкий, и мне приходилось почти бежать, чтобы поспеть за ним.
– Как ты думаешь, Дерфель, что обязан делать солдат? – спросил он так проникновенно, что можно было подумать, будто я единственный в мире человек, чьего мнения ему не хватает.
– Драться в битвах, лорд, – сказал я.
Он покачал головой.
– Не просто драться, Дерфель, – поправил он меня, – а биться ради людей, которые не могут сами защитить себя. Я научился этому в Бретани. Этот несчастный мир полон слабых людей, беспомощных людей, голодных людей, обездоленных и печальных людей, бесправных людей, больных людей. И самая легкая вещь в мире – презирать слабых, в особенности если ты вооружен. Если ты воин и хочешь чью-то дочь, ты просто берешь ее; ты хочешь землю, принадлежащую другому человеку, – так ты просто убиваешь его; ты же солдат, и у тебя есть копье и меч, а он всего лишь слабый человек с жалким плугом и больным телом. И что тебя может остановить?
Он не ждал ответа, не остановился. Мы дошли до западных ворот. Выщербленные деревянные ступени вели на платформу над воротами, побеленными мелкой изморозью. Бок о бок, шаг в шаг мы поднялись наверх.
– Но правда в том, Дерфель, – продолжил Артур, когда мы добрели до середины платформы, – что мы только солдаты, и делает нас солдатами именно этот слабый человек. Он выращивает зерно, которое кормит нас, он дубит кожу, которая защищает нас, он тешет и строгает ясеневые жерди, из которых сделано древко нашего копья. Мы обязаны служить ему.
– Да, лорд, – пробормотал я, следя за его взглядом и озирая плоские просторы раскинувшейся внизу земли.
Было не так холодно, как в ту ночь, когда родился Мордред, но все равно зябко, а свистящий в ночи ветер еще сильнее холодил его.
– Всему есть причина, – сказал Артур, – даже тому, чтобы становиться солдатом.
Он улыбнулся мне, будто извиняясь за длинную речь, но ему не нужно было извиняться, потому что я пил его слова взахлеб. Я мечтал стать солдатом, знаменитым воином. К тому же мне всегда казалось, что лучше носить копье, чем грабли, и, кроме этих высоких помыслов и низких желаний, я ни о чем больше не задумывался. Артур видел гораздо дальше меня и понимал, куда может завести упование на меч и копье.
– Мы можем сделать Думнонию страной, где каждый служит своему народу. – Артур облокотился о высокую крепостную стену. – Не в наших силах сделать людей счастливыми, не можем мы даровать им богатый урожай, но я знаю, что мы можем защитить их. А если человек уверен в том, что его дети вырастут в безопасности, не станут рабами, а жена и дочь не будут изнасилованы, он скорее будет счастлив, чем тот, кто живет под вечной угрозой войны и смерти. Ты согласен?
– Да, лорд, – сказал я.
Артур потер руку о руку, согреваясь. Он был в перчатках, а мои обернутые тряпками руки с трудом удерживали копье. Позади нас в пиршественном зале раздался взрыв грубого мужского хохота. Еда на пиру, как всегда зимой, была скудной, но зато вина и меда хватало всем с избытком. Артур, как и я, был совершенно трезв. Он вглядывался в густеющие на западе облака, а я разглядывал его профиль. Лунные тени четко обрисовывали лицо Артура и делали его еще более жестким, чем обычно.
– Я ненавижу войну, – неожиданно сказал Артур.
– Ты? – поразился я, ведь тогда я был еще слишком молод и не успел насладиться азартом битвы.
– Конечно! – Он улыбнулся. – Да, мне сопутствует удача, и я умею воевать, как и ты когда-нибудь научишься, но мы должны пользоваться этим осторожно и с мудростью. Знаешь, что случилось прошлым летом в Гвенте?
– Ты ранил Горфиддида, – кивнул я. – Отрубил ему руку.
– Да, это сделал я, – словно бы удивляясь, произнес Артур. – В такой холмистой стране, как Гвент, мои крупные лошади бесполезны и уж совсем становятся помехой в лесистых местах, поэтому я отвел их на север, в равнинные земли Повиса. Горфиддид штурмовал крепостные стены Тевдрика, поэтому я принялся жечь его зернохранилища, стога сена на полях, дома и деревни на равнинах. Мы жгли, мы убивали. Но делалось это не ради кровавой наживы. Мы должны были вынудить Горфиддида уйти от стен Тевдрика и повернуть свои отряды на равнинные земли, где мои лошади могли сокрушить его. Мы напали на него на рассвете. Он бился хорошо, но проиграл, выпустил победу из рук, лишился ее, как своей левой руки. После этого убивать уже не было нужды. И кровь перестала литься. Мы добились своей цели, Дерфель, убедили Повис, что для них лучше быть в мире с Думнонией, чем воевать с ней. И теперь там наступит мир.
– Наступит? – с сомнением спросил я.
Большинство из наших считало, что с весенней оттепелью надо ожидать нападения озлобленного и жаждущего мести короля Горфиддида из Повиса.
– Сын Горфиддида – человек разумный, – сказал Артур. – Его зовут Кунеглас. Он хочет мира, а мы должны дать ему время убедить отца в том, что он потеряет больше, чем руку, если пойдет на нас войной. А как только Горфиддид поймет, что мир лучше войны, он созовет совет, и мы все отправимся туда. В конце концов, Дерфель, я женюсь на дочери Горфиддида Кайнвин. – Он бросил на меня быстрый и какой-то смущенный взгляд. – Серен, зовут они ее, звезда! Звезда Повиса. Говорят, она очень красивая.
Я уловил радость в его голосе, и это почему-то кольнуло меня.
– Надеюсь, она и впрямь так красива, – продолжал Артур. – Но хороша она или нет, я женюсь на ней, и мы восстановим мир в Силурии. Тогда саксам придется столкнуться с единой Британией. Повис, Гвент, Думнония и Силурия, живущие в мире и стоящие вместе против одного врага.
Я засмеялся, но не над ним, а от удовольствия слышать столь приятные предсказания.
– Но откуда ты знаешь, что все получится? – спросил я.
– Сам Кунеглас предложил мир. Но, Дерфель, пока никому ни слова. Даже отец его, король Горфиддид, еще ничего не знает. Пусть это будет наша с тобой тайна.
– Да, лорд, – сказал я, чувствуя себя превознесенным до небес тем, что мне доверили такой важный секрет.
Впрочем, Артур неспроста посвятил меня в свою тайну. Он всегда умел привлекать людей, завораживать их своей открытостью. Особенно это ему удавалось с людьми молодыми, восторженными.
– Ну какой толк в том, что мы деремся друг с другом? – обратился ко мне Артур. – Наша цель – передать Мордреду богатое мирное королевство. А для этого оно должно быть настоящим королевством, крепким и единым. – Теперь он смотрел на меня пристально и говорил серьезно и проникновенно глубоким, мягким голосом: – Мир не наступит, если мы сами будем нарушать свои договоры. А позволение людям Кернова добывать из рудников наше олово было неплохим договором. Я не сомневаюсь, что они обманывали нас. Всякий старается хитрить, когда приходится отдавать свои деньги королю. Но разве это причина, чтобы убивать этих людей, их детей и котят тех детей? Если мы не покончим с этим делом сейчас, Дерфель, следующей весной вместо мира получим войну. Король Марк нападет непременно. Он не выиграет битву, но гордость его насытится нашими убитыми крестьянами, а нам придется послать военный отряд в Кернов. И хотя в этой стране трудно воевать, очень трудно, мы в конце концов победим, но какой ценой? Три сотни мертвых крестьян? Стада убитых коров? А если Горфиддид увидит, что мы ведем войну на наших западных границах, у него возникнет соблазн извлечь из этого выгоду и напасть с севера. Мы можем достигнуть мира, Дерфель, только показав свою силу. Если же мы будем слабыми и разрозненными, наши враги ястребами слетятся на поживу. А кто знает, сколько саксов придет к нашим границам завтра, в будущем году? Можем ли мы рисковать нашими людьми только для того, чтобы убить нескольких крестьян в Кернове?
– Лорд, – начал я, готовый уже выложить всю правду о торфянике, когда Артур оборвал меня.
Из зала доносилась распеваемая в десятки глоток военная песня Бели Мавра, раздавался глухой стук ног о земляной пол, долетали призывы затеять великое убийство, устроить настоящую бойню в Кернове.
– Ты не должен говорить ни слова о том, что произошло на торфянике, – предупредил меня Артур. – Клятва священна, даже если сами боги ужасаются скрытыми ею деяниями. Давай просто согласимся, Дерфель, что маленькая девочка, приведенная Тристаном, говорила правду. Ты понимаешь, что это означает.
Я вглядывался в стылую ночь.
– Война с Керновом, – проговорил я мрачно.
– Нет, – возразил Артур. – Это означает, что завтра утром, когда Тристан вернется, он должен бросить вызов тому, кого обвиняет. Только так выясняется правда. Как считают люди, в таких поединках боги всегда благосклонны к тем, кто прав.
Я знал, о чем он говорит, и с сомнением покачал головой.
– Тристан не станет вызывать Овейна, – сказал я.
– Надеюсь, у него хватит на это ума, – согласился Артур. – Даже богам будет трудно заставить меч Овейна покориться Тристану. И если мы хотим мира, если нам дорого все то хорошее, что сулит мир, кто-то другой должен стать защитником чести Тристана. Разве это не справедливо?
Я посмотрел на Артура, испугавшись, что он угадал мои мысли.
– Ты? – наконец решился я.
Он пожал плечами.
– Не уверен, что это сделает кто-то другой, – тихо произнес Артур. – Но мне, Дерфель, нужна и твоя помощь.
– Все, что пожелаешь, лорд! – воскликнул я. – Все…
В этот момент я готов был ради него сразиться с самим Овейном.
– Человек, бросающий смертельный вызов, – осторожно начал Артур, – должен знать, что его дело правое. Может быть, ирландские черные щиты действительно просочились, никем не замеченные? Или все-таки боги ведают, что дело, за которое я буду завтра драться, чистое и честное? Что скажешь, Дерфель?
Он говорил так спокойно и равнодушно, будто спрашивал о погоде. Подавленный, отчаянно желая, чтобы он избежал завтрашнего столкновения с лучшим бойцом Думнонии, я молчал.
– Ну? – поторопил он меня.
– Боги… – пролепетал я и осекся.
Трудно было свидетельствовать против Овейна. Ведь он был добр ко мне. Я, конечно, поостерегся бы назвать гиганта честным человеком, но разве много честных людей я встречал за свою жизнь? Их можно было пересчитать по пальцам. Я любил Овейна, несмотря на его гадкий поступок. И все же стоявшего передо мной человека высокой чести я любил гораздо сильней. Долгие несколько минут я размышлял, можно ли считать мои слова нарушением клятвы, и решился.
– Боги поддержат тебя, лорд, – выпалил я наконец.
Он печально улыбнулся:
– Спасибо, Дерфель.
– Но почему?.. – начал я.
Он вздохнул и посмотрел вдаль, на облитую холодным лунным светом землю.
– Когда Утер умер, – проговорил он через некоторое время, – в землях наших начался хаос. Это обычно случается со страной без короля, а у нас сейчас, по существу, нет короля. Мордред еще ребенок, и потому, пока он не вырастет, кто-то должен властвовать. И не два, не три человека, не десять, а один. Мне бы этого не хотелось. Всем сердцем, поверь мне, я желал бы оставить все как есть и остаться лучшим другом Овейна, но это невозможно. Власть нужно сохранить для Мордреда и передать ее чистой и справедливой. Свары и перебранки между теми, кто рвется к королевской власти, только ослабляют ее. При короле-младенце должен быть один человек, обладающий королевской властью и готовый уступить ее законному королю, когда тот станет взрослым. И это долг солдата. А помнишь, что делает настоящий солдат? Он дерется за тех, кто слишком слаб, чтобы отстоять себя. – Он улыбнулся. – И еще. Солдат всегда берет то, что отвоюет. Завтра я кое-что отберу у Овейна. Его честь. – Он пожал плечами. – Я буду драться за Мордреда и ту маленькую девочку. А ты, Дерфель, – Артур ткнул меня в грудь кулаком, – найдешь ей котенка. – Он потопал ногами, чтобы согреться, потом снова устремил взгляд на запад. – Как ты думаешь, эти тучи несут дождь или снег?
– Не знаю, лорд.
– Лучше бы дождь. А вот слышал я, что ты толковал с тем несчастным саксом, перед тем как они убили его ради прорицания будущего. Расскажи-ка мне все, что узнал. Чем больше мы знаем о своих врагах, тем лучше.
Провожая меня обратно на пост, он внимательно выслушал мой рассказ о Кердике, новом вожде южных саксов, а потом, распрощавшись, отправился спать. Казалось, его совсем не волнует то, что должно произойти завтра утром. Но я очень боялся за него, вспоминая, как Овейн расправился сразу с двумя силачами Тевдрика. Я попытался вознести молитву к звездам, на которых обитают боги, но слезы застилали глаза, мешая видеть небо.
Ночь выдалась очень холодной и казалась бесконечной. И все же я хотел бы, чтобы рассвет и вовсе никогда не наступал.

* * * 

Желание Артура сбылось: на рассвете пошел дождь. Вскоре он превратился в сплошной ливень, отделивший Кар-Кадарн от лежавшего далеко в долине Инис-Видрина серой крутящейся завесой. Рвы переполнились пенящейся водой, широкие потоки лились с крепостных валов, под навесами усадьбы образовались глубокие лужи. Сквозь набухшие влагой соломенные крыши просачивался дым очагов. Часовые ежились под намокшими плащами.
Тристан, проведший ночь в маленькой деревушке у стен Кар-Кадарна, с трудом поднимался по тропинке, ведущей к форту. Шестеро охранников, сопровождавших его, и осиротевшая девочка скользили по грязи, цепляясь руками за клочки травы, росшей по обочинам тропинки. Ворота были открыты, и ни один часовой не шелохнулся, чтобы остановить принца Кернова, шествовавшего прямиком к дверям замка.
Никто не встретил его. Большой зал напоминал походный привал, где в духоте влажных испарений среди объедков, пожираемых собаками, серой золы и замерзшей разноцветными пятнами рвоты вповалку лежали на полу скованные сном и обессиленные вчерашней пьянкой мужчины. Тристан брезгливо толкнул ногой одного из спящих, разбудил его и приказал разыскать епископа Бедвина или еще кого-нибудь из уважаемых людей.
– Если кто-то еще заслуживает уважения в этой стране, – крикнул он вслед посланному.
Бедвин, закутанный в мокрый, забрызганный жидкой грязью плащ, появился довольно скоро.
– Мои извинения, лорд принц, – хрипло выдохнул он, ввалившись в зал, это ненадежное укрытие от бурлящего на улице ливня. – Не ожидал увидеть вас так рано. Мерзкая погодка, верно? – Он отряхнулся, как собака. – И все же лучше дождь, чем снег, а?
Тристан ничего не ответил.
Бедвина смутило молчание гостя.
– Немного хлеба, может быть? – неловко суетился он. – И теплого вина? По-моему, готова овсяная каша. – Он огляделся вокруг, намереваясь послать кого-нибудь на кухню, но увидел лишь мертвецки пьяных храпящих мужчин. – Малышка! – склонился он к девочке. – Ты, должно быть, голодна, бедняжка!
– Мы пришли за справедливостью, а не за едой, – резко оборвал его Тристан.
– А, да. Конечно, конечно. – Бедвин откинул капюшон, обнажив тонзуру, окаймленную пушком седых волос, и поскреб бороду. – Справедливость, – пробормотал он и деловито кивнул. – Я тут поразмыслил, лорд принц, и додумался, что война – штука нежелательная. Ты не согласен?
Он подождал ответа, но ни один мускул на лице Тристана не дрогнул.
– Просто пустая трата времени, – лепетал Бедвин, – а я пока так и не уверен, что мой лорд Овейн виновен. Но при этом должен признать, что и мы не сумели должным образом выполнить свою обязанность по защите ваших людей на торфянике. Да, тут ничего не скажешь. Печально, но надо признать свою вину. И потому, лорд принц, если это успокоит твоего отца, мы, конечно, заплатим за все. Хотя, – Бедвин хихикнул, – за котенка платы не будет.
Тристан поморщился:
– Как насчет человека, который устроил кровавую бойню?
Бедвин пожал плечами:
– Какого человека? Я не знаю, о ком ты говоришь.
– Овейн, – коротко бросил Тристан. – Тот, кто почти наверняка получил от Кадви золото.
Бедвин покачал головой.
– Нет. Нет. Нет, – быстро забормотал он. – Этого быть не может. Нет. Клянусь, лорд принц, я не знаю виновного. – Он умоляюще посмотрел на Тристана. – Мой лорд принц, меня глубоко ранит сама мысль о войне между нашими странами. Я предложил то, что мог предложить, и обещаю помолиться за ваших мертвецов, но не смею сомневаться в клятве человека, свидетельствующего свою невиновность.
– Я смею, – громко сказал Артур, появляясь из-за кухонной ширмы в дальнем конце зала.
Я стоял рядом с ним. Белый плащ Артура светился в сырой полутьме.
Бедвин зло сощурился:
– Лорд Артур?
Артур твердо шагал между шевелившимися, постанывавшими телами.
– Если человек, убивший рудокопов Кернова, не будет наказан, он снова совершит убийство. Ты не согласен, Бедвин?
Епископ растерянно пожал плечами, развел руки в стороны и снова пожал плечами. Тристан хмурился, не понимая, куда клонит Артур.
Артур остановился у одной из центральных колонн зала.
– С какой стати королевство должно расплачиваться, если оно не причастно к убийству? – требовательно спросил он. – Кто сказал, что сокровищницу моего лорда Мордреда можно истощать ради того, чтобы покрывать преступление?
Бедвин сделал предупреждающий жест Артуру, прося его замолчать.
– Мы не знаем убийцу! – воскликнул он.
– Тогда мы должны определить его, – просто сказал Артур.
– Но этого нельзя сделать! – раздраженно воскликнул Бедвин. – Девочка не Говорящая! А лорд Овейн, если ты имеешь в виду его, дал клятву, что невиновен. Он – Говорящий, и его слова достаточно!
– В словесном споре, – отпарировал Артур, – но есть еще спор клинков. И своим мечом, Бедвин, – тут он выхватил из ножен длинный Экскалибур, молнией сверкнула в темноте слепящая сталь, – своим мечом я намерен доказать, что Овейн, один из защитников Думнонии, причинил нашим соседям из Кернова непоправимый вред и что он, и никто иной, должен заплатить за это.
Он с размаху ткнул острие клинка Экскалибура в покрытый грязным тростником пол, и выпущенный из руки меч долго еще дрожал, тихо позванивая. В ту секунду мне показалось, что вот-вот появятся боги иного мира и станут за спиной Артура. Но лишь завывал ветер, шумел за стенами зала дождь, да слышалось сдерживаемое дыхание только что проснувшихся людей.
Бедвин запыхтел. Несколько секунд он молчал.
– Ты… – наконец смог он выдавить из себя и осекся.
Тристан покачал головой. Лицо его бледнело в полутьме.
– Если кто-нибудь и должен отстаивать правду мечом, – обратился он к Артуру, – то пусть это буду я.
Артур улыбнулся.
– Я вызвался первым, Тристан, – просто сказал он.
– Нет! – Бедвин наконец обрел дар слова. – Этого не будет!
Артур кивнул на воткнутый в пол меч:
– Ты хочешь выдернуть его, Бедвин?
– Нет!
Бедвин метался, словно загнанный в угол. Он страдал, опасаясь неминуемой смерти одного из лучших людей, надежды королевства. Но не успел он произнести и слова, как в дверь зала ввалился сам Овейн. Его длинные волосы и густая борода были мокрыми, а обнаженная грудь блестела от дождевых струй.
Овейн медленно переводил взгляд от Бедвина к Артуру и Тристану, потом покосился на воткнутый в землю меч и, кажется, обо всем догадался.
– Ты свихнулся? – грубо спросил он Артура.
– Мой меч, – мягко проговорил Артур, – должен доказать твою вину в споре между Керновом и Думнонией.
– Он сошел с ума, – кинул Овейн своим воинам, толпившимся у него за спиной. Гигант выглядел усталым, с покрасневшими от бессонницы глазами. Большую часть ночи он пил и так и не смог уснуть. Но брошенный ему вызов, казалось, придал Овейну новые силы. Он плюнул в сторону Артура. – Я возвращаюсь в постель этой силурской суки, – прохрипел он, – а когда продеру глаза, все это, надеюсь, окажется просто дурным сном.
Он повернулся и хотел уйти.
– Ты трус, убийца и лжец, – спокойно сказал Артур в спину Овейну.
Эти слова вырвали у всех присутствовавших единый вздох изумления.
Овейн развернулся.
– Щенок! – рявкнул он, подошел к Экскалибуру и вышиб его ногой из земли, что означало принятие вызова. – Значит, твоя смерть, щенок, будет частью моего сна. На улицу!
Он дернул головой в сторону двери. Драться в пиршественном зале запрещалось.
Многие люди, жившие в Линдинисе, той ночью оставались ночевать в Кар-Кадарне, и все огороженное пространство крепости зашевелилось, когда разнесся слух о предстоящей схватке. Тут были и Линет, и Нимуэ, и Моргана. Весь Кар-Кадарн, казалось, собрался здесь, чтобы поглазеть на бой, который по традиции должен был произойти в королевском каменном круге. Между Бедвином и принцем Герайнтом стоял в своем красном плаще, накинутом на ослепительные римские доспехи, Агрикола. Король Мелвас, с расширенными от любопытства глазами, затесался в толпу стражников, в руке он держал большой ломоть хлеба. Тристан стоял отдельно от всех по другую сторону круга. Там же пристроился и я. Овейн заметил меня рядом с Тристаном и заподозрил, что именно я предал его. Он проревел, что отправит меня в иной мир следом за Артуром. Но Артур спокойно заметил, что моя жизнь находится под его защитой.
– Он нарушил клятву! – закричал Овейн, тыкая в меня пальцем.
– Клянусь, – сказал Артур, – он ничего не нарушал.
Сняв свой белый плащ, он аккуратно сложил его на одном из камней круга и остался в тонкой кожаной куртке, надетой на нижнюю шерстяную рубашку, кожаных штанах и крепких башмаках. Овейн стоял с обнаженной грудью. Штанины его брюк были крест-накрест перетянуты кожаными ремешками, а массивные башмаки подбиты крупными железными гвоздями. Артур сел на камень и скинул башмаки, предпочитая биться босиком. Он легко поднялся и вынул из ножен Экскалибур.
– Прибегаешь к защите волшебного меча, Артур? – усмехнулся Овейн. – Оружием простых смертных биться боишься?
Артур вложил Экскалибур в ножны.
– Дерфель, – повернулся он ко мне, – это у тебя меч Хьюэла?
– Да, лорд.
– Не дашь ли его мне? – спросил он. – Обещаю вернуть.
– Постарайся остаться живым, лорд, чтобы сдержать свое обещание, – тихо сказал я, вытаскивая Хьюэлбейн из ножен и подавая его Артуру рукоятью вперед.
Он крепко схватил меч и попросил меня сбегать в зал и принести пригоршню пепла пополам с песком. Принесенную горсть смеси Артур тщательно втер в смазанную жиром кожу рукояти. И только после этого повернулся к Овейну.
– Если, лорд Овейн, ты прежде хочешь отдохнуть, – любезно проговорил он, – я могу подождать.
– Щенок! – сплюнул Овейн. – Может быть, напялишь еще свои рыбьи доспехи?
– Они на дожде ржавеют, – очень спокойно ответил Артур.
– Прекрасная погода для солдата, – усмехнулся Овейн и раза два для разминки резко взмахнул своим длинным мечом, со свистом разрубив воздух. В сражении он предпочитал короткий меч, но сейчас, размахивая тяжелым мечом с необыкновенно длинным клинком, гигант выглядел устрашающе. – Я готов, щенок, – рявкнул он.
Бедвин сделал последнюю бесполезную попытку остановить схватку. Никто не сомневался в том, кому достанется победа. Артур был высоким, но выглядел слишком легким и поджарым по сравнению с мощным, мускулистым Овейном, еще не случалось, чтобы кто-нибудь превзошел гиганта в драке. И все же Артур казался удивительно спокойным. Оба бойца стояли по разные стороны каменного круга лицом к лицу.
– Признаете ли вы справедливость суда мечей и подчинитесь ли ему? – спросил Бедвин, и противники согласно кивнули. – Пусть благословит вас Бог и дарует победу справедливости, – торжественно произнес Бедвин, начертал в воздухе крест и с мрачным, сразу постаревшим лицом вышел из круга.
Овейн, как и ожидали, стремительно ринулся на Артура, но посредине круга прямо у королевского камня вдруг поскользнулся и на мгновение потерял равновесие. Артур не упустил момента и насел на Овейна. Я думал, что Артур, которому преподал свое искусство сам Хьюэл, будет биться спокойно, но этим утром в струях беспрерывного дождя я увидел совсем другого Артура. Он стал злым и нервным, стремился одним мощным ударом покончить с Овейном и упорно наступал, тесня гиганта беспорядочными частыми взмахами меча. Звенели клинки. Артур бешено плевался, выкрикивал ругательства, проклинал Овейна, издевался над ним и рубил снова и снова, не давая противнику опомниться.
Овейн дрался хорошо. Ни один человек, думаю, не выдержал бы такой убийственной молниеносной атаки. Башмаки гиганта скользили по грязи, и не раз ему приходилось отбиваться от наседавшего Артура с колена, но каким-то образом он успевал подняться и принять боевую стойку. Когда Овейн поскользнулся в четвертый раз, я вдруг понял хитрый замысел Артура. Земля от дождя разбухла, а Овейн еще не оправился после вчерашней попойки и не так твердо стоял на ногах. И все же сломить Овейна, пробить его глухую защиту никак не удавалось. Артур уже потеснил покрывшегося потом гиганта к тому месту, где запеклась еще не смытая дождем кровь Вленки.
И тут, на кровавом жидком месиве, удача вдруг улыбнулась Овейну. Теперь уже Артур поскользнулся. Овейн рубанул мечом со всего плеча, как плетью. Артур чуть отклонил удар, но меч Овейна все же прошел сквозь кожаную куртку, и на боку Артура сквозь ткань выступило, расплываясь, темно-красное пятно, первая кровь, пролитая в этой битве. Теперь уже Артур отступал, отражая градом сыпавшиеся на него удары, которые могли свалить и быка. Люди Овейна ревели, подбадривая своего предводителя, и он, чувствуя близкую победу, старался навалиться всем своим громадным телом и кинуть в грязь более легкого Артура. Однако Артур был готов к такому маневру, ловко вспрыгнул на королевский камень и неожиданно нанес сопернику сверху страшный удар по голове. Из раны брызнула кровь. Окрашивая волосы гиганта в красно-бурый цвет, струя крови текла по лицу, смешиваясь с дождевыми струями. Люди Овейна примолкли.
Не теряя времени, Артур спрыгнул с камня и снова атаковал. Овейну пришлось защищаться. Оба бойца тяжело дышали, оба были забрызганы грязью и залиты кровью, и оба страшно устали, чтобы бросать в лицо противнику оскорбительные выкрики. Бились молча. Артур широкими взмахами рубил направо и налево с той же быстротой, что и в начале схватки. Удары сыпались так часто, что Овейн едва успевал отражать их. Я вспомнил, как гигант с презрением говорил, что Артур безоглядно машет мечом, будто глупый крестьянин косой на лугу. Борода Овейна развевалась, глухо звеня вплетенными в нее воинскими кольцами. Один, всего один только раз Артур промахнулся, и острие клинка, к несчастью, ткнулось в скопление железных колец. Овейн откинул в сторону свой меч и навалился на Артура, стараясь увлечь его на землю. Артур каким-то образом выскользнул из тисков обхватившего его гиганта и вскочил на ноги.
Теперь он спокойно поджидал, когда поднимется с колен и Овейн. Оба соперника, хрипло дыша, несколько секунд с ненавистью глядели друг на друга. Затем все началось сначала. Артур, размахивая мечом, наступал, Овейн отражал удары. И вдруг Артур во второй раз поскользнулся. Падая, он испуганно вскрикнул, и Овейн ответил победным, торжествующим ревом. Он двумя руками поднял над головой меч, чтобы с ужасающей силой опустить его на поверженного врага. И наверное, в это мгновение Овейн понял свою роковую ошибку. Артур обманул его, заставил открыться и нанес удар. Овейн стоял спиной ко мне, и я, замерев, уже ждал смерти Артура, как вдруг увидел сияющее острие Хьюэлбейна, показавшееся из мгновенно окрасившейся кровью спины Овейна. Удар Артура был так силен, что меч пронзил насквозь могучее тело гиганта. Овейн, казалось, окаменел с поднятым над головой мечом, но в следующее мгновение руки его разжались, меч плюхнулся в вязкую грязь.
Один миг, один вдох, один удар сердца – и меч Артура с хлюпаньем повернулся в теле Овейна. Огромным усилием, всем напряжением мышц Артур выдернул Хьюэлбейн. Из горла принца вырвался дикий крик, а из развороченного живота гиганта брызнула кровь, окрашивая красным глину внутри круга. На застывшем лице Овейна отразилось недоумение, и он медленно, будто нехотя, упал в грязь.
И тут Хьюэлбейн обрушился на шею поверженного гиганта.
Шум битвы сменила тишина.
Артур отошел от неподвижного тела, затем резко повернулся на пятках, озирая столпившихся вокруг людей. Лицо победителя было каменно-застывшим. Ни следа той мягкости, доброты, которые так привлекали в Артуре. Лицо бойца, победившего в ожесточенной схватке. Жесткая ухмылка, сузившиеся в ненависти глаза. Мы были ошеломлены этими изменениями в облике принца.
– Кто-нибудь хочет оспорить справедливость суда? – выкрикнул он громовым голосом.
Никто не шелохнулся. Частые струи дождя разжижали, смывали кровь Овейна. Артур повернулся и пристально поглядел в лица копьеносцев Овейна.
– Ваше право мстить за своего лорда, – бросил он им. – Иначе все идете под мою руку.
Солдаты отвели глаза, и он с презрением отвернулся от них, переступил через их мертвого военачальника и подошел вплотную к Тристану.
– Примет ли Кернов суд справедливости, лорд принц?
Побледневший Тристан кивнул:
– Да, лорд.
– Долг будет выплачен из имущества Овейна, – провозгласил Артур. Он снова скользнул суровым взглядом по рядам воинов. – Кто теперь командует людьми Овейна?
Вперед поспешно шагнул Гриффид ап Аннан:
– Я командую, лорд.
– Явишься ко мне за приказом через час. Если хоть один из твоих людей дотронется до Дерфеля, моего друга, все вы сгорите в огненной яме.
Они опустили головы, боясь встретиться глазами с горящим взглядом их нового повелителя.
Артур зачерпнул пригоршню грязи и счистил кровь с клинка, потом протянул меч мне:
– Почисти его как следует, Дерфель.
– Да, лорд.
– И спасибо тебе. Хороший меч. – Он поднял голову и закрыл глаза. – Бог помог мне, и я благодарю его. Я свое дело свершил. – Глаза его снова глядели пристально и сурово. – Теперь твоя очередь.
– Моя? – опешил я.
– Котенок, – спокойно сказал он. – Котенок для Сарлинны.
– У меня есть один, лорд, – пролепетал я.
– Тогда пойди и принеси его, – приказал он, – и приходи в зал на завтрак. У тебя есть женщина?
– Да, лорд.
– Скажи ей, что мы уходим завтра, как только закончится Совет.
Я уставился на него, едва веря в свою удачу.
– Ты хочешь сказать… – неуверенно начал я.
– Да, хочу, – он выделил это слово, – хочу, чтобы теперь ты служил мне.
– Да, лорд! – воскликнул я. – Да, лорд!
Он поднял свой меч, плащ и башмаки, взял Сарлинну за руку и, не оглядываясь на валявшееся в грязи тело соперника, пошел прочь.
А я отныне обрел своего лорда.

Глава 3

Линет отказалась идти на север, в Кориниум, где Артур намеревался зимовать со своим войском. Она не желала оставлять дом и покидать друзей. А кроме того, Линет добавила словно бы между прочим, что она беременна. Я встретил это неожиданное заявление недоверчивым молчанием.
– Ты слышишь меня? – резко окликнула она. – Беременна! Я не могу идти с тобой. И зачем вообще нам надо трогаться с места? Мы были счастливы здесь. Овейн был хорошим лордом, но тебе непременно нужно было все испортить. А коли так, почему бы тебе не отправиться одному? – Она сидела на корточках около очага в нашей хижине, пытаясь впитать в себя остатки тепла от угасающего пламени. – Я ненавижу тебя, – прошипела она и с остервенением стала срывать с пальца наше кольцо любви.
– Беременна? – снова переспросил я.
– Да! Но, может, и не от тебя! – завопила Линет.
Она отчаялась стащить кольцо с разбухшего пальца и вдруг швырнула в меня поленом. Наша рабыня тоненько завыла в углу хижины, и Линет, чтобы заставить ее замолчать, запустила в нее другим поленом.
– Но я должен, – упрямо проговорил я, – должен идти с Артуром.
– И покинуть меня? – завизжала она. – Ты хочешь, чтобы я стала шлюхой? Так?
В меня полетело новое полено, после чего я молча вышел.
Это случилось на следующий день после битвы Артура с Овейном. Мы все собрались в Линдинисе, где Артур созвал совет Думнонии, происходивший на его римской вилле. Сюда стянулись сторонники Артура, просители, родственники и просто друзья. Эти страстно желавшие и ожидавшие чего-то люди толклись у самых ворот. Позади виллы находились ряды военных складов и амбаров, построенных на месте бывших огородов. Кучка воинов, служивших прежде Овейну, затаилась в тени этих строений, в густой заросли остролиста. Линет продолжала визжать мне вслед, пока я удалялся от дома по узкой извилистой тропинке. Она называла меня предателем и трусом.
– Женщина права, сакс, она раскусила тебя, – сказал Гриффид ап Аннан и плюнул мне под ноги.
Его люди заступили тропинку. Здесь были все мои старые товарищи, дюжина копьеносцев, но теперь они глядели на меня угрюмо, враждебно. Артур взял меня под защиту, но тут, на задворках виллы, никто и не узнает, как я закончил свою жизнь, окровавленный и в грязи.
– Ты нарушил клятву, – бросил мне в лицо Гриффид.
– Я не нарушал.
Майнак, старый воин, чью шею и запястья тяжелили золотые украшения, подаренные Овейном, занес над головой копье.
– О своей девчонке можешь не беспокоиться, – гнусно хохотнул он, – тут полно тех, кто знает, как позаботиться о молодых вдовушках.
Я выхватил Хьюэлбейн. За моей спиной столпились вышедшие из хижин женщины, желая поглядеть, как их мужчины мстят за смерть своего лорда. Линет была среди них и вместе с остальными зло насмехалась надо мной.
– Мы приняли новую клятву, – проговорил Майнак, – и в отличие от тебя верны своим клятвам.
Он двинулся по тропинке ко мне. Гриффид шел рядом. Остальные копьеносцы сгрудились позади своих начальников. Сзади меня теснили женщины. Они оставили прялки и веретена, чтобы забросать меня камнями или толкнуть на острие копья Гриффида. Я прикинул в руке тяжесть Хьюэлбейна, клинок которого еще хранил зазубрины после битвы Артура с Овейном. Едва шевеля губами, я молил богов дать мне достойную смерть.
– Сакс, – презрительно процедил Гриффид, для которого это было самым худшим оскорблением. Он приближался очень осторожно, зная, как я умею управляться с мечом. – Сакс – предатель, – начал было он и вдруг отшатнулся.
Тяжелый камень плюхнулся на тропинку между нами, разбрызгивая грязь. Гриффид смотрел мимо меня, и я видел, как глаза его расширяются от страха. Наконечник копья, только что устремленный мне в грудь, опустился.
– Ваши имена, – раздался за моей спиной шипящий голос Нимуэ, – уже врезаны в камень. Гриффид ап Аннан, Мэлон ап Эллхид, Майнак ап Каддан…
Она произносила имена копьеносцев одно за другим и каждый раз плевала на заклятый камень, который кинула к их ногам. Копья опустились.
Я отступил в сторону, пропуская Нимуэ вперед. На ней был привычный черный плащ с капюшоном, затенявшим ее лицо, лишь золотой глаз поблескивал угрожающе. Нимуэ остановилась рядом со мной и вдруг резко обернулась, ткнув увитым веточкой омелы посохом в сторону кидавших камни женщин.
– Вы хотите, чтобы ваши дети были превращены в крыс? – крикнула Нимуэ. – Вы хотите, чтобы у вас высохло молоко, а моча ваша жгла чрево огнем?
Женщины подхватили своих детей и опрометью кинулись по хижинам.
Гриффид знал, что Нимуэ была возлюбленной Мерлина и обладала силой друида. Он весь дрожал от страха перед ее проклятием.
– Прошу тебя, – проблеял он, когда Нимуэ воззрилась на него.
Она проскользнула мимо опущенного к земле копья и с размаху ударила Гриффида посохом.
– Лечь! – тихо, но грозно произнесла она. – Все! Лицом вниз! – Она ударила Майнака. – Ложись!
Они покорно плюхнулись в грязь. Нимуэ прошла по лежащим телам, как по настилу. Поступь ее была легка, но проклятие давило сильнее камня.
– Ваши жизни – мои, – говорила она, шагая по затаившим дыхание мужчинам. – Ваши смерти в моей руке. Ваши души – мои игральные кости. И каждое утро, проснувшись живыми, вы станете благодарить меня за это, как за благодеяние. И каждый вечер вы будете молиться, чтобы я не увидела ваши грязные хари во сне. Гриффид ап Аннан, поклянись в верности Дерфелю. Поцелуй его меч. На колени, собака! На колени!
Я попытался возразить, что эти люди не должны присягать мне на верность, но Нимуэ ожгла меня гневным взглядом и приказала обнажить меч. Один за другим с искаженными страхом, испачканными в грязи лицами мои старые товарищи становились на колени, чтобы поцеловать кончик клинка Хьюэлбейна. Клятва не делала меня предводителем этих людей, но ограждала от их мести. Нимуэ пригрозила, что стоит им нарушить клятву, как душа каждого из них будет обречена на вечное скитание в ином мире и никогда не найдет нового тела, чтобы вновь появиться на этой зеленеющей, залитой солнцем земле. Один из копьеносцев, христианин, попытался перечить Нимуэ, выкрикивая, что клятва эта ничего не значит, но пыл его угас тут же, стоило ей вытащить из глазницы и протянуть ему с проклятиями свой золотой глаз. В ужасе он упал на колени и вслед за остальными поцеловал мой меч. Как только последний из них произнес свою клятву, Нимуэ приказала всем вновь лечь на землю. Она вставила золотой шарик в пустую глазницу, и мы ушли, оставив униженных мужчин валяться ничком в грязи.
Как только мы скрылись за амбарами, Нимуэ начала смеяться.
– Мне это здорово понравилось! – В ее голосе послышались давно забытые озорные нотки. – Очень понравилось! Я так ненавижу мужчин, Дерфель!
– Всех мужчин?
– Мужчин в кожаных латах и с копьями. – Ее передернуло. – Не тебя. Но остальных я ненавижу. – Она обернулась и плюнула позади себя на тропинку. – Как, должно быть, смеются боги над этими гордо вышагивающими мужчинами! – Она откинула капюшон и посмотрела на меня. – Ты хочешь, чтобы Линет пошла с тобой в Кориниум?
– Я поклялся защищать ее, – глухо произнес я. – И она утверждает, что беременна.
– Значит, ты все же хочешь, чтобы она оставалась с тобой?
– Да, – пробормотал я, желая на самом деле ответить «нет».
– Ты глуп, Дерфель, – сказала Нимуэ. – Но знай, если ты не оставишь Линет сейчас, она бросит тебя, когда ей это будет нужно.
Мы уже подошли совсем близко к портику виллы, где скопилась толпа просителей, поджидавших Артура. Нимуэ придержала меня за рукав.
– Ты слышал, – спросила она тихим голосом, – что Артур подумывает отпустить Гундлеуса?
– Нет.
Я был просто ошеломлен этой новостью.
– Да. Он считает, что теперь Гундлеус не решится нарушить мир, и полагает, будто Гундлеус единственный, кто по-настоящему может управлять Силурией. Артур не осмелится освободить его без согласия Тевдрика, потому этого пока и не произошло, но случится непременно.
Она говорила горячо, с напором, а я думал о том, как возбуждение и ярость преображают ее, давая красоту, которой обделила природа. Нимуэ смотрела вдаль, на едва видневшийся в холодном, мокром воздухе холм Кар-Кадарна.
– Артур, – продолжала она, – мечтает о мире, но здесь никогда мира не будет. Никогда! Британия – котел, Дерфель, и Артур взболтает его.
– Ты не права, – попытался я защитить Артура.
Нимуэ лишь насмешливо покривилась в ответ и, не произнеся больше ни слова, повернулась и решительно направилась назад по тропинке к хижинам воинов.
Я протиснулся сквозь толпу просителей и вошел на виллу. Артур мельком взглянул на меня, приветственно махнул рукой и снова повернулся к человеку, который пришел с жалобой на соседа, тайно переместившего межевые камни на границе их владений. Рядом с Артуром за столом сидели Бедвин и Герайнт. По бокам от него, наподобие стражников, стояли Агрикола и Тристан. На полу вокруг стола сидели королевские советники и судьи. А пол виллы был утеплен римским способом – подпол наполняли воздухом из печи. Тонкие змейки дыма просачивались сквозь отверстия в мозаичном полу.
Один за другим представали перед Артуром просители, и правосудие вершилось тут же, на глазах у всех. Почти все споры могли бы решиться и в суде Линдиниса, который помещался всего в сотне шагов от виллы, но многие люди, особенно жители языческих деревень, верили, что решение, принятое на Королевском совете, крепче и надежнее, чем суд, устроенный римлянами, поэтому они копили свои беды и обиды до той поры, пока в их краях соберется очередной Совет. Артур, представлявший в Совете маленького Мордреда, терпеливо выслушивал каждого, но все же облегченно вздохнул, когда поток просителей иссяк и пришло время разбора самого главного дела дня. Надо было завершить то, что началось со ссоры и закончилось вчерашней битвой и смертью Овейна. Воинов Овейна отдали под начало принца Герайнта с приказанием разбросать их по разным военным отрядам. Лливарх, один из капитанов Герайнта, был назначен вместо Овейна на должность командира королевской стражи. Затем суду было поручено сосчитать богатство Овейна и часть его отослать в Кернов. Я видел, с какой твердостью Артур отдавал приказания, внимательно выслушивал каждого, но при этом умел унять спорщиков и не дать Королевскому совету перерасти в шумную и бесполезную перепалку. Заметил я, что и Герайнт, и Бедвин быстро признали первенство Артура. Бедвин связывал будущее Думнонии с крепкой рукой Артура, а Герайнт, хоть и был племянником Утера, вовсе не стремился взвалить на себя всю тяжесть правления страной и с радостью предоставил бы это Артуру. В Думнонии теперь появился новый защитник короля, Артур ап Утер, и всем это было по душе.
Принцу Кадви из Иски было приказано выделить из своего имущества четвертую часть для уплаты долга Кернову. Он попытался возражать против этого решения, но струсил и смешался под гневным взглядом Артура. Артур мог бы наверняка и строже наказать Кадви, но доказательств его участия в нападении на торфяник не было. Меня, единственного свидетеля сговора с Овейном, Артур пощадил и не заставил нарушать клятву. Принц Тристан молча одобрил решение Артура кивком головы.
Следующим важным делом было устройство будущего нашего короля. До нынешнего дня Мордред жил в доме Овейна, теперь ему требовалось новое жилище. Бедвин предложил дом Набура, главного судьи Думнонии. Другой советник тут же возразил, заявив, что Набур христианин.
Артур стукнул кулаком по столу, прекращая уже разгоравшийся спор.
– Набур здесь? – требовательно спросил он.
Из дальнего угла комнаты выступил высокий человек.
– Я Набур. – Он был молод, узкое надменное лицо было чисто выбрито, и, если бы не римская тога, его можно было бы принять за друида. – Набур ап Лвид, – сухо представился он.
– У тебя есть дети, Набур? – спросил Артур.
– Трое из тех, кто выжил, лорд. Два мальчика и девочка, ровесница нашего короля Мордреда.
– А есть ли в Дурноварии друид или бард?
– Бард Дерелла, лорд.
Артур перебросился несколькими тихими словами с Бедвином, тот согласно кивнул, и Артур благосклонно улыбнулся Набуру:
– Возьмешь ли ты под свою опеку короля?
– С удовольствием, лорд.
– Ты можешь учить его своей религии, Набур ап Лвид, но только в присутствии Дереллы. А когда мальчику минет пять лет, бард Дерелла должен стать его наставником. Ты получишь из сокровищницы половину королевского содержания, к тому же будут оплачиваться и двадцать стражников, обязанных постоянно быть около нашего лорда Мордреда. За его жизнь в ответе и ты, и вся твоя семья. Согласен?
Набур побледнел, услышав, что в случае смерти Мордреда умрут его жена и дети, но медленно кивнул в знак согласия. Конечно, риск того стоил, ибо, становясь опекуном и стражником короля, Набур попадал в самый центр власти Думнонии.
– Я согласен, лорд, – сказал он.
Теперь оставалось решить судьбу Лэдвис, любовницы Гундлеуса и рабыни Овейна. Женщину привели в зал, и она стояла перед Артуром, вызывающе глядя на своих судей.
– Сегодня, – проговорил Артур, – я отправляюсь в Кориниум, где в плену содержится твой муж. Ты хочешь поехать с нами?
– Чтобы вы могли унижать меня и дальше? – гневно выкрикнула она.
Ни издевательства, ни грубость Овейна не смогли сломить эту гордую женщину.
Артуру явно не понравился ее враждебный тон, но он сдержался и лишь нахмурился.
– Чтобы ты могла быть с ним, леди, – мягко ответил он. – Твой муж, конечно, пленник, но у него есть дом не хуже этого, хотя он и под охраной. Ты сможешь жить с ним уединенно и спокойно, если захочешь этого.
Глаза Лэдвис наполнились слезами.
– Он может не захотеть меня, опоганенную.
Артур пожал плечами:
– Решать за Гундлеуса я не могу. Слово за тобой. Если пожелаешь остаться здесь, никто не станет препятствовать. Смерть Овейна означает, что ты свободна.
Лэдвис, казалось, была смущена и обескуражена великодушием Артура. Судорога перехватила ей горло. Справившись с волнением, Лэдвис кивнула:
– Я поеду, лорд.
– Хорошо! – Артур встал и отнес свой стул к дальней стене, предложив Лэдвис сесть. Потом он повернулся к собравшимся советникам, копьеносцам и вождям. – Мне осталось сказать вам совсем немного. Но то, что услышите, вы должны повторить своим людям, своим семьям, своим племенам и родам. Наш король – Мордред, и никто иной, и только Мордреду принадлежат наша жизнь, наша преданность и наши мечи. Но если в эти годы королевство окажется перед лицом врага, появится нужда в сильных решениях, всегда найдутся люди, которые станут нашептывать, что я желаю узурпировать королевскую власть. Вас даже попытаются убедить, что я хочу заменить короля. Поэтому сейчас перед вами и перед нашими друзьями из Гвента и Кернова, – Артур сделал любезный поклон в сторону Агриколы и Тристана, – позвольте поклясться, что я буду использовать власть, которую вы мне вручили, только до того дня, когда Мордред достигнет нужного возраста и примет из моих рук королевство. Клянусь!
Он умолк.
В зале возникло легкое движение. До сего момента никто еще до конца так и не понял, что Артур взял власть в Думнонии в свои руки. Пока он сидел за столом вместе с Бедвином и Герайнтом, всем казалось, что все трое равны. Но теперь, после неожиданной речи Артура, стало ясно, что с молчаливого согласия Бедвина и Герайнта он стал единственным властителем. Само собой получилось, что Бедвину остается править внутри страны, Герайнт будет охранять границу с саксами, а Артур двинется на север навстречу войску Повиса. Я уже знал, а может, это было известно и Бедвину, что Артур собирается в скором будущем прийти к миру с королевством Горфиддида, но пока будет продолжать войну.
Днем на север двинулся огромный отряд. Артур в сопровождении двух воинов и неизменного своего слуги Хигвидда ехал впереди с Агриколой и его людьми. Моргана, Лэдвис и Линет тряслись в телеге, а я вместе с Нимуэ шагал пешком. Ночь мы провели на Торе, где Гвилиддин успел кое-что поправить и восстановить: высился новый частокол, а на основании старой башни возвели другую. Ралла была вновь беременна. Пеллинор не узнал меня, он метался в своей клетке, полагая, что находится в карауле, и выкрикивал приказы воображаемым копьеносцам. Друидан заигрывал с Лэдвис. А Гудован повел меня на северный склон Тора и показал могилу Хьюэла, а потом повел Артура к храму Священного Терновника, где рядом с чудесным деревом была похоронена святая Норвенна.
На следующее утро я распрощался с Морганой и Нимуэ. Небо снова очистилось, дул освежающий холодный ветер. Я направлялся вместе с Артуром на север.

* * * 

Весной у меня родился сын. Через три дня он умер, но еще много дней после этого мне виделось маленькое сморщенное личико. И при этом воспоминании слезы навертывались мне на глаза. Он родился здоровеньким. Но однажды утром, войдя на кухню, – его люлька из простыни висела высоко над полом, чтобы малыша не съели свиньи или собаки, – я увидел, что сын мертв. Линет горевала не меньше, чем я, но в смерти ребенка обвиняла меня, утверждая, что воздух в Кориниуме чумной, хотя сам город пришелся ей по душе. Ей нравились чистые римские здания и ее собственный маленький кирпичный домик, глядевший на вымощенную камнем улицу. Она каким-то образом сошлась и подружилась с Эйллеанн, любовницей Артура, и с двумя их сыновьями – Амхаром и Лохольтом. Мне тоже нравилась Эйллеанн, но мальчишки были просто демонами. Артур баловал их, чувствуя свою вину в том, что они, как и он сам, были не настоящими сыновьями, не наследниками, а бастардами, которым придется самим прокладывать себе дорогу в этом суровом мире. Ни разу я не видел, чтобы их наказывали. Впрочем, когда они пытались выяснить, как устроены глаза у щенка, орудуя при этом кухонным ножом, я дал им хорошего тумака. Щенок ослеп, и я, жалеючи его, поскорей прикончил собачонку. Артур тоже пожалел щенка, но твердо сказал, что не мое дело наказывать его мальчиков. Однако Эйллеанн, по-моему, не сердилась.
Она была постоянно печальна, понимая, что дни ее совместной жизни с Артуром сочтены. Ее любимый мужчина стал правителем самого сильного королевства в Британии, и ему пристало жениться на той, что достойна его высокого положения. Я знал, что в невесты Артуру прочат Кайнвин, прекрасную принцессу Повиса, подозревал, что и Эйллеанн это известно. Она хотела вернуться в Беноик, но Артур не позволил своим сыновьям покидать страну. Эйллеанн знала, что Артур не бросит ее на произвол судьбы, но и не станет унижать королевскую жену, держа при себе любовницу. И печаль ее углублялась, хотя светлая весна уже раздала деревьям листья, расцветила землю.
Весной и напали саксы. Но Артур не тронулся с места. Южные границы защищал король Мелвас, вышедший из своей столицы Венты, а принц Герайнт с военным отрядом отплыл от Дурокобривиса навстречу саксам короля Эллы, которого боялись все. Труднее всего было именно Герайнту, и потому Артур послал ему подкрепление – Саграмора с тридцатью всадниками. И это решило дело. Саксы Эллы верили, что черное лицо Саграмора не что иное, как страшная рожа монстра, посланца Короля Ночи, которому не страшны ни заклятие колдуна, ни удар меча. Нумидиец потеснил людей Эллы так далеко, что новая граница оказалась на расстоянии целого дня ходьбы от прежней, а границу эту Саграмор отметил отрезанными головами саксов. Он углубился далеко в Ллогр и даже дошел до Лондона, прежде бывшего самым великим городом в римской Британии, а сейчас гнившего за разрушенными стенами. Бритты, влачившие здесь жалкое существование, молили Саграмора только о том, чтобы он не нарушал хрупкого мира, который установился с победившими их саксами.
От Мерлина не было никаких вестей.
В Гвенте ожидали нападения Горфиддида из Повиса, но пока все было тихо. Зато в Кар-Свосе появился вестник из столицы Горфиддида, и через две недели на встречу с властительным врагом отправился Артур. В его небольшом отряде из двенадцати вооруженных воинов был и я. Мы шли с миром, и Артур надеялся на успех. С собой мы взяли и Гундлеуса Силурского. Тевдрик присоединился к нам в своей столице Бурриуме, римском городе, обнесенном высокой стеной, с бесчисленными военными складами и смердящими дымом кузницами. Агрикола в это время защищал от саксов границу Гвента. Тевдрик, в подражание Артуру, взял с собой лишь горстку стражников, но при нем все же были трое священников, среди них Сэнсам, злобный, маленький, с тонзурой в черных волосах человечек, которого Нимуэ прозвала Лугтигерн, Мышиный Король.
Наш цветастый отряд представлял довольно красочное зрелище. Люди короля Тевдрика ехали в красных плащах, накинутых на блестящие римские доспехи. Воины Артура были закутаны в зеленые плащи. Над нами развевались четыре знамени. Одно с думнонийским драконом Мордреда, другое с медведем Артура, третье с быком Тевдрика, четвертое с лисой Гундлеуса. С пленным королем ехала и Лэдвис, единственная женщина в нашем отряде. Она была счастлива, да и Гундлеус тоже казался довольным. Несмотря на то что король Силурии все еще считался пленником, он опять носил у пояса меч и занимал почетное место рядом с Артуром и Тевдриком. Правда, Тевдрик не очень доверял Гундлеусу, зато Артур обращался с ним как со старым другом. Гундлеус был частью задуманного Артуром плана объединения бриттов, что позволило бы повернуть мечи и копья против саксов.
На границе с Повисом нас встретила стража, прибывшая оказать Артуру великие почести. Дорога была выложена тростником, и бард спел торжественную песню о подвигах Артура и его победе над саксами в долине Белой Лошади. Сам король Горфиддид не прибыл, но выслал вместо себя Леодегана, короля Хенис-Вирена, чьи земли захватили ирландцы. Теперь он был в изгнании и обретался при дворе Горфиддида. Леодеган слыл дураком, но по своему королевскому званию достоин был чести представлять Горфиддида. Этот тощий дылда с длинной шеей, слюнявым ртом и всклокоченными волосами беспрерывно дергался, подмигивал, почесывался и кривлялся.
– Король с вами, – выкрикивал он, – но не тут, а там. Вы понимаете? Но все равно Горфиддид приветствует вас!
Он с завистью смотрел, как Тевдрик награждает барда золотом. С тех пор как Диурнах, ирландский завоеватель, захватил земли Леодегана, тот влачил жалкое существование, мечтая когда-нибудь вернуть свое утраченное богатство.
– Двинулись дальше? Там есть где приткнуться, у… – Леодеган запнулся. – У… Будь я проклят, забыл! Но капитан стражи знает. Где он? Ага, вот. Как же его зовут?.. Ладно, и так доберемся.
К нашим знаменам теперь присоединились флаг с орлом Повиса и сова на штандарте безземельного Леодегана. Мы шли по прямой, как копье, римской дороге, что пролегла по той стране, которую прошлой осенью разорил и опустошил Артур. Только глупцу Леодегану могло прийти в голову упомянуть о том жестоком нашествии.
– Ты, конечно, был тут раньше, – прокричал он Артуру, поравнявшись с ним (у Леодегана не было лошади, и он вынужден был поспешать за королевским отрядом пешком).
Артур нахмурился.
– Не уверен, что эта земля мне знакома, – уклончиво проговорил он.
– Знакома, знакома! Видишь? Сожженная усадьба. Твоя работа! – Леодеган радостно улыбался Артуру. – Они не знали тебя, верно? Я так и говорил Горфиддиду, прямо в лицо сказал. Молодой Артур хорош, сказал я, но Горфиддид никогда не умел понимать умные речи. Боец? О да! Но мыслитель? Не-ет! Сын его, я думаю, получше. Кунеглас наверняка умнее отца. Я даже согласен был, чтобы Кунеглас женился на одной из моих дочерей, но Горфиддид ни в какую! И слышать этого не хочет. Ладно.
Он споткнулся, зацепившись ногой о пучок травы.
Дорога, как и Фосс-Вей, около Инис-Видрина, была устроена так, что вода стекала во рвы, прорытые по сторонам, а середина оставалась сухой. Но с годами рвы затянулись илом, были засыпаны камнями и землей, поросли густой травой и тростником. Леодеган тащился по обочине дороги и продолжал упорно обращать внимание Артура на разоренные им места. Но, получая в ответ мрачное молчание, он наконец отстал от Артура и зашагал позади, в рядах стражников, следовавших за тремя священниками Тевдрика. Неугомонный Леодеган пытался заговорить с Агравейном, капитаном стражи Артура, но, наткнувшись и здесь на молчаливый отпор, решил, что из всей свиты Артура я самый подходящий собеседник, и стал с жаром выспрашивать меня о родовитых людях Думнонии. Больше всего его интересовало, кто из высоких чинов был женат, а кто холост.
– Ну а принц Герайнт? Он как? Как он-то?
– Да, лорд, – бормотал я.
– А она здорова?
– Насколько мне известно, лорд.
– Тогда король Мелвас! У него есть королева?
– Она умерла, лорд.
– Ах! – Он мгновенно просветлел. – У меня есть дочери, понимаешь? – объяснял он очень серьезно. – Две дочери. А дочерей надо отдавать замуж. А почему бы нет? Незамужние дочери только обуза, никакой пользы ни человеку, ни зверю, так? Скажу тебе честно, одна из двух моих красоток собирается выйти замуж. Я толкую о Гвиневере. Хочу ее выдать за Валерина. Ты, конечно же, слыхал о Валерине?
– Нет, лорд.
– Прекрасный человек, прекрасный, пре-крас-ный, но… – Он замолчал, подыскивая верное слово. – Небогат! Нет, понимаешь ли, земель. То есть где-то на западе, говорят, имеется пустынная, поросшая колючим кустарником земля. Но денег никаких! Кто станет платить аренду за пустырь? А чего стоит мужчина без золота и аренды? А Гвиневера как-никак принцесса! Но есть еще и Гвенвивах, ее сестрица, а вот у нее никаких надежд на замужество, ну совсем никаких! Она только и знает, что проживать деньги из моего кошелька, а только богам известно, насколько он худ. Значит, ты говоришь, что постель Медваса пустует, а? Вот это мысль! Хотя и Кунегласа жаль.
– Почему, лорд?
– Кажется, он и вовсе не желает жениться. Ни на одной из девушек! – раздраженно проговорил Леодеган. – Я предлагал это его отцу. Хорошая партия, сказал я, идеальное объединение двух королевств. Но нет, Кунеглас, видишь ли, нацелился на Хеллед из Элмета, а Артур, по слухам, собирается жениться на Кайнвин.
– Ничего не слышал об этом, лорд, – невинно сказал я.
– Кайнвин прехорошенькая девушка. О да! Но и моя Гвиневера хороша. Только эта дурочка непременно хочет замуж за Валерина. Какая глупость! Ни арендной дани, ни золота, ничего, кроме какого-то затоптанного пастбища и горстки тощих коров. Ей это наверняка не понравится! Моя Гвиневера любит удобства, но Валерин и понятия не имеет, что такое удобство. Живет чуть ли не в свинарнике. Зато он вождь. Запомни, чем глубже в Повис, тем больше вождей. – Леодеган вздохнул. – Но она-то принцесса! Я надеялся, что один из сынков Кадваллона из Гвинедда женится на ней, но этот Кадваллон – странный человек. Я ему, видишь ли, не нравлюсь. И когда на нас напали ирландцы, не помог мне.
Он замолчал, вероятно размышляя над этой великой несправедливостью. Мы уже забрались довольно глубоко на север, и все здесь – земля и люди – было незнакомо. В Думнонии мы толковали о соседних Гвентоне, Силурии, Кернове и саксах. Но здесь люди говорят о Гвинедде и Элмете, о Ллейне и Инис-Моне. Ллейн когда-то был королевством Леодегана, ему же принадлежал и остров Мона с Инис-Моном. Теперь там правил Диурнах, один из заморских ирландских лордов, которые отгрызли куски земли от Британии и устроили там свои королевства. И Леодеган был, по-моему, самой легкой добычей для такого жестокого и свирепого правителя, как Диурнах. Даже до Думнонии дошли слухи о том, что он окрашивал щиты своих воинов кровью врагов, убитых в сражении. Лучше уж драться с саксами, говорили у нас, чем воевать против Диурнаха.
Но мы шли в Кар-Свос с миром, а не с войной. Кар-Свос оказался маленьким грязным городком, окруженным серовато-коричневым римским валом. Расположен он был в широкой плоской долине у мелкого брода через реку Северн, которую здесь называли Хафреном. Настоящей столицей Повиса считался Кар-Долфорвин, расположенный на прекрасном холме, увенчанном королевским камнем. Но здесь, как и в Кар-Кадарне, всегда был недостаток воды и пространства для размещения королевского суда, сокровищницы, военных складов, кухни и амбаров для зерна, и подобно тому, как повседневное управление в Думнонии велось из Линдиниса, так и власти Повиса правили из Кар-Своса, и только в момент опасности или в дни высоких королевских празднеств двор Горфиддида переправлялся по реке на вершину Кар-Долфорвина.
Римские строения в Кар-Свосе давно разрушились и исчезли. Но свой пиршественный зал Горфиддид возвел на старом римском основании, а недавно дополнил его двумя новыми пристройками, сооруженными специально для Тевдрика и Артура. Горфиддид встретил нас в собственном доме. Сразу же бросился в глаза левый его рукав, опустевший после прикосновения Экскалибура. Повисский король, крепко сбитый человек средних лет с подозрительным взглядом маленьких холодных глаз, угрюмо прорычал невнятное приветствие и неохотно обнял единственной рукой короля Тевдрика. Артур, не бывший королем, опустился перед Горфиддидом на одно колено, а тот лишь молча ожег его взглядом. Стоявшие позади Горфиддида вожди и воины с длинными, заплетенными в косички усами были неподвижны, с их тяжелых плащей стекали дождевые струи. Зал пропах мокрой псиной. Женщин не было, не считая двух рабынь, державших кувшины, из которых Горфиддид то и дело зачерпывал рогом хмельной медовый напиток. Позже мы узнали, что король впал в беспробудное пьянство, после того как Экскалибур лишил его руки. Все эти несколько недель его трепала смертельная лихорадка, и мало кто верил, что он выживет. Густой и крепкий мед отягчал и одурманивал голову Горфиддида настолько, что все заботы о Повисе легли на плечи его сына, наследного принца Кунегласа.
Кунеглас, круглолицый молодой человек, был умен, смешлив и дружелюбен. Сразу стало ясно, что они с Артуром – сходные души. Три дня Кунеглас и Артур не разлучались, проводя время на оленьей охоте, пируя и слушая бардов по вечерам. В Повисе было мало христиан, но как только Кунеглас узнал, что Тевдрик – христианин, он велел устроить в одном из зерновых складов церковь и позвал священников. Кунеглас и сам посетил одну из молитвенных церемоний, хотя потом покачивал головой и говорил, что все же предпочитает молиться своим собственным богам. Король Горфиддид плевался на церковь, но не запретил сыну потворствовать Тевдрику и доставлять ему подобное удовольствие. Однако повисский король позаботился о том, чтобы его друид окружил временную церковь кольцом заклятий.
– Горфиддид не очень-то верит, что мы хотим мира, – сказал нам на второй же вечер Артур, – но Кунеглас старается убедить его. Поэтому, ради всех богов, будьте трезвы, не вынимайте из ножен мечи и не затевайте ссор. Одна искра воспламенит тлеющий огонь недоверия, и Горфиддид вышвырнет нас отсюда и опять затеет войну.
На четвертый день в замке собрался совет Повиса. Главным было заключение мира, и, несмотря на хмурое молчание Горфиддида, все сладилось быстро. Повисский король, ссутулившись в своем кресле, неприязненно наблюдал, как его сын громогласно объявлял об этом решении.
– Повис, Гвент и Думнония отныне союзники, – сказал Кунеглас, – и отплатят кровью за кровь другого, а нападение на одно из трех государств будет считаться нападением на любое из них.
Горфиддид мрачно кивнул в знак согласия.
– Кроме того, – продолжал Кунеглас, – поскольку мой брак с Хеллед Элметской решен, то и Элмет присоединится к этому договору. В результате саксы окажутся в окружении объединенных кровным соглашением королевств бриттов.
Скрепленный четырьмя королевствами союз позволял Горфиддиду безбоязненно вступить в войну с саксами, а его согласие на заключение этого мира было вознаграждено тем, что Повис признавался главным в будущей схватке.
– Он хочет быть верховным королем! – проревел из задних рядов Агравейн.
Но Горфиддид на том не остановился и потребовал освободить и восстановить на троне своего родственника Гундлеуса Силурского. Тевдрик, который больше других страдал от набегов силуров, противился этому. Мы, думнонийцы, не могли простить Гундлеусу убийство Норвенны, а я ненавидел этого человека за то, что он сотворил с Нимуэ. Но Артур убедил нас, что свобода Гундлеуса не такая уж большая цена за мир, и коварный убийца был прощен.
Горфиддид, который поначалу неохотно шел на примирение, быстро понял те преимущества, которые за это получает, и даже позволил своей дочери Кайнвин, названной Звездой Повиса, выйти замуж за Артура. Горфиддид был мрачным, подозрительным и грубым человеком, но он искренне любил свою семнадцатилетнюю дочь и отдавал ей те крохи нежности и доброты, которые еще сохранились в его жестокой душе. А то, что он согласился отдать ее за Артура, который не только не был королем, но даже не обладал титулом принца, доказывало его решимость прекратить наконец распри между собратьями-бриттами. Этой помолвкой Горфиддид и его сын Кунеглас как бы признавали, что Артур стал подлинным властителем Думнонии. Артур и Кайнвин были помолвлены сразу после окончания совета.
Церемония помолвки считалась настолько важной частью договора, скрепляющего мир, что все собравшиеся тут же снялись с места и отправились из Кар-Своса в более подходящий для торжественного пиршества Кар-Долфорвин. Там, у подножия холма, раскинулся просторный луг с благоприятным для такого случая названием – Девичий. Мы прибыли туда на закате. Вершина холма была скрыта завесой дыма от высоких костров, на которых жарились оленина и свинина. Далеко под нами, в долине, кружила серебристая лента Северна, а к северу, в сторону темнеющего Гвинедда, волнами уходили туманные хребты холмов. Поговаривали, что в ясный день с вершины Кар-Долфорвина можно увидеть Кадер-Идрис, но в тот вечер все скрывала густая сетка дождя. Склоны холма поросли огромными раскидистыми дубами, над которыми парили два коршуна, казавшиеся в заходящих лучах солнца кроваво-багровыми. Видение двух птиц, летящих вдогонку умирающему дню, считалось хорошим предзнаменованием. Из замка доносились песни бардов, воспевавших Хафрен, девушку, которая дала имя Девичьему лугу и, утопленная мачехой в реке у подножия холма, стала богиней. Барды не умолкали до самого захода солнца.
Помолвка должна была состояться ночью, под благословение богини луны. Артур исчез из зала на час раньше остальных и к моменту помолвки явился во всем своем великолепии. Даже огрубевшие в походах и битвах воины разинули рты, когда увидели Артура в богатых доспехах. Чешуя золотых и серебряных нагрудных пластин блестела и переливалась в свете костров. Гусиные перья на высоком серебряном шлеме, изображавшем маску смерти, касались стропил. Артур гордо шествовал по центральному проходу. Мерцали отделанные серебром ножны, а полы белого плаща мели пол. Обычно мужчины не входили в пиршественный зал с оружием, но сегодня был особенный день, и Артур позволил себе прицепить к поясу Экскалибур. Вооруженный, в боевом наряде, он шагал к высокому столу как победитель, дающий мир. Даже Горфиддид Повисский замер, когда прежний его враг приблизился к подиуму. До сих пор Артур играл роль мягкого и покладистого миротворца, но нынче он решил напомнить будущему тестю о своей властной силе.
Кайнвин вошла в зал спустя несколько мгновений. С момента нашего прибытия в Кар-Свос и до сего часа она оставалась на женской половине дома, и тем большее впечатление произвело на всех неожиданное появление доселе скрываемой дочери Горфиддида. Сознаюсь, многие из нас, наслышанные о необыкновенной красоте Звезды Повиса, были готовы разочароваться в ней, но она и вправду могла затмить любую звезду. Кайнвин явилась в сопровождении служанок, и при виде прекрасной принцессы у многих мужчин перехватило дыхание. Я тоже обомлел. На принцессе было тонкое льняное желто-золотистое платье, пропитанное восковой краской пчелиных сот и вышитое по подолу и у ворота белыми звездами. Белокурые волосы ее казались почти прозрачными и серебрились в отсветах пламени, как и доспехи Артура. Выглядела она такой хрупкой и стройной, что сидевший рядом со мной на полу Агравейн засомневался, сможет ли она рожать детей.
– Любой выходящий из нее ребенок умрет, пытаясь протиснуться сквозь эти узкие бедра, – пробурчал он.
А я, глядя на прелестную девушку, с жалостью подумал об Эйллеанн, которая надеялась, что жена Артура станет лишь необходимым придатком к его государственным делам.
Кайнвин медленно, смущенно потупившись, приближалась к Артуру, а высоко в небе, будто сопровождая ее, плыла луна. В руках невеста держала веревочную петлю – символ власти, который она несла в дар будущему супругу как знак покорности. Артур пробормотал что-то невразумительное и чуть не уронил веревку, что все сочли плохим предзнаменованием, но, стараясь скрыть это, весело рассмеялись, и даже Горфиддид изобразил на лице кривую улыбку. А затем Иорвет, друид Повиса, совершил обряд помолвки. В мерцании факелов их руки соединили узловатой косицей, сплетенной из трав. Лицо Артура скрывало серебристо-серое забрало шлема, зато Кайнвин просто светилась от радости. Друид благословил их, возвестив, что отныне посвященные им божества – бог света Гвидион и богиня рассвета Золотая Аранхрод. После этого Иорвет благословил и мир, пришедший в Британию. Арфисты прошлись по струнам, мужчины били в ладоши, а Кайнвин, милая среброкудрая Кайнвин, плакала и смеялась от счастья. Этой ночью я отдал свое сердце Кайнвин. Она выглядела необыкновенно счастливой, и это неудивительно. Принцесс обычно берут замуж не по велению их сердца, а по сговору, где обладание землями и властью важнее всего. Высокородная принцесса должна ложиться в постель с любым вонючим, обрюзгшим животным, старым козлом, если союз с ним укрепит границы государства. Но Кайнвин получила Артура, воплощение молодости, доброты и благородства.
Король-изгнанник Леодеган запоздал и ворвался в зал в самый разгар церемонии. Накануне он отправился в свой собственный дом, что стоял к северу от Кар-Своса. Теперь же, надеясь получить часть щедрых даров, всегда расточаемых в дни подобных торжеств, Леодеган толкался в гудящей толпе жаждущих урвать толику раздаваемого Артуром золота и серебра. Артур добился разрешения совета Думнонии привезти с собой дорогие военные доспехи Горфиддида, но это сокровище было возвращено владельцу ранее и тайно, чтобы никому не напоминать лишний раз о поражении Повиса.
Раздав все подарки, Артур снял шлем и сел рядом с Кайнвин. Он что-то говорил, по своему обыкновению доверительно склоняясь к ней, словно давая понять, что она сейчас для него самое главное существо под небом Британии. Многие явно завидовали столь чистой и открыто проявляемой любви, и даже Горфиддид, который должен бы чувствовать горечь оттого, что отдает любимую дочь искалечившему его человеку, казалось, радовался счастью Кайнвин.
Никто из нас не знал тогда, что мир, который принес в Британию Артур, он же и разрушит той же ночью.
А пока все шло своим чередом. За раздачей даров последовало пиршественное питье и пение. Мы смотрели фокусы, мы слушали королевского барда и, заглушая его, ревели собственные песни. Один из наших, вопреки запрещению Артура, затеял драку с повисским воином, а двух пьяных пришлось вытаскивать на улицу и обливать водой, и уже через полчаса они приятельски похлопывали друг друга по плечу и клялись в дружбе до гроба. Костры разгорелись и с нарастающим гулом выбрасывали пламя почти до потолка. Хмельное вино лилось рекой. Вдруг я заметил, что Артур пристально смотрит в дальний угол зала.
Я с любопытством проследил за его взглядом и увидел молодую женщину, такую высокую, что ее голова возвышалась над толпой. Она не отводила глаз и смотрела прямо и вызывающе. Если ты сможешь владеть мною, говорил этот взгляд, то способен и овладеть всем, что сулит нам этот жестокий мир. Она стояла, окруженная шотландскими борзыми, такая же поджарая, как они, стройная и стремительная, с таким же чутким заостренным носом. Ее зеленые глаза были словно прозрачные виноградины с твердыми косточками внутри. И лицо этой женщины, как и ее тело, было лишено мягкости, округлости. Вся она казалась созданием четко прочерченных линий. Скуластое лицо женщины было красивым именно этой четкостью и твердостью. Прямая, как копье, она поражала гордой осанкой, а каскад рыжих волос, обрамлявших лицо и смягчавших слишком жесткие черты, и переливчатый смех опутывали мужчин, как сеть-ловушка, затягивающая глупого лосося. С тех пор как мир вышел из младенчества, много прошло по земле красивых женщин и тысячи из них наверняка были прекраснее ее, но едва ли нашлась бы среди них столь незабываемая, как Гвиневера, старшая дочь Леодегана, короля-изгнанника из Хенис-Вирена.
И было бы лучше, как говаривал Мерлин, чтобы ее утопили при рождении.

* * * 

На следующий день королевский отряд выехал на оленью охоту. Борзые Гвиневеры затравили годовалого безрогого оленя, но, слыша безудержные похвалы Артура, можно было подумать, что завалили легендарного Дикого Оленя из Дифеда.
Барды пели о любви, вызывая неизбывное томление у мужчин и женщин, потому что никто не знает, что есть любовь, пока она не пронзит, как неожиданно вылетевшее из темноты копье. Артур не мог отвести взгляда от Гвиневеры, хотя боги знают, как он противился этому. Все прошедшие после помолвки дни он не отходил от Кайнвин, но не мог дождаться, когда вновь увидит Гвиневеру. И она, точно зная, в какую игру играет, мучила его. Ее нареченный, Валерин, был как раз при дворе, и она ходила с ним рука об руку, зазывно смеясь и бросая вдруг неожиданный призывный взгляд на Артура, для которого мир внезапно останавливался, а земля уходила из-под ног. Он просто сгорал от одного мимолетного взгляда Гвиневеры.
Изменилось бы что-либо, будь здесь Бедвин? Сомневаюсь. Даже Мерлин не сумел бы предотвратить то, что должно было случиться. С тем же успехом можно было просить дождь вернуться в облака или приказать реке течь к своим истокам.
На второй вечер после пира Гвиневера сама под покровом темноты пришла в дом к Артуру, и я, стоявший на страже, слышал рассыпчатый перезвон ее смеха и их бессвязное бормотание. Они проговорили всю ночь, а может, сотворили и большее, чем только разговоры, знать этого я не могу, но, стоя на посту у дверей его комнаты, я не мог удержаться, чтобы не подслушать их полушепот. Иногда разговор был слишком тих, и нельзя было разобрать ни слова, но время от времени я улавливал мольбы и просьбы Артура, слышал, как он убеждает, объясняет, настаивает. Должно быть, они говорили и о любви, но я-то расслышал лишь речи Артура о Британии и о мечте, которая привела его сюда через море из Арморики. Он говорил о саксах, об этой чуме, поразившей земли Британии. Он напористо толковал о войне, о кипучей радости врезаться на боевом коне в гущу битвы. И голос его звучал так же, как в разговоре со мной на продуваемом ледяным ветром крепостном валу Кар-Кадарна, когда Артур рисовал перед юным воином картину мирного народа, не боящегося неожиданного появления смертоносных копьеносцев. Он говорил страстно, настойчиво, и Гвиневера слушала его с жадным вниманием, словно его мечты воодушевляли и ее. Артур ткал из своей мечты счастливое будущее, а Гвиневера становилась нитью, вплетаемой в эту ткань. Бедняжка Кайнвин обладала лишь молодостью и красотой, а Гвиневера своим острым умом узрела одинокую душу Артура и уверила его в том, что она сама и есть исцеляющее лекарство. Гвиневера ушла перед рассветом, и во тьме мелькнула ее гибкая тень, плывущая через Кар-Свос с серпом луны, запутавшимся в пышных волосах.
На следующий день Артур, полный угрызений совести, гулял с Кайнвин и ее братом. На шее Гвиневеры красовался тяжелый золотой торквес, какого еще вчера у нее не было, и некоторые из нас сочувственно поглядывали на Кайнвин, но она была всего лишь ребенком по сравнению с Гвиневерой, зрелой и притягательной женщиной. Артур оказался беспомощным перед ее чарами.
Эта любовь была настоящим сумасшествием. Безумной, как Пеллинор, и потому грозящей увлечь Артура на Остров Смерти. Все для него исчезло: Британия, саксы, новый союз, вся великая, продуманная и аккуратно выстроенная идея мира, ради которой он самозабвенно трудился с того дня, как приплыл из Арморики. Все это закрутилось в разрушительном вихре только во имя обладания этой нищей, безземельной огненноволосой принцессой. Он понимал, что творит, но остановиться не умел, как не мог остановить восходящее солнце. Он был просто одержим, он думал о ней, говорил о ней, мечтал о ней, жить не мог без нее. И, уже не владея собой, продолжал бессмысленно цепляться за помолвку с Кайнвин. Делались приготовления к свадьбе. Как вклад короля Тевдрика в мирный договор, свадьбу решили праздновать в Глевуме, и Артур должен был приехать туда первым и сделать все распоряжения. Луна убывала, а свадьба могла состояться лишь в дни нового рождения луны. Никто не стал бы рисковать, зная, что умирающая луна – плохое предзнаменование для начала любого важного дела. Но через две недели наступит благоприятное время, и тогда прибудет Кайнвин с вплетенными в волосы цветами.
Но Артур носил вокруг шеи прядь волос Гвиневеры. Это была тонкая рыжая косичка, которую он тщательно прятал под воротником, но я успел заметить, когда утром приносил ему воду для умывания. Артур был обнажен по пояс и точил бритвенный нож о камень. Он лишь пожал плечами, когда понял, что я видел косичку.
– Ты полагаешь, Дерфель, что рыжие волосы приносят несчастье? – с усмешкой спросил он.
– Все так говорят, лорд.
– Но разве всегда правы все? – спросил он, обращаясь к бронзовому зеркалу. – Слышал ли ты, Дерфель, что твердость лезвию меча придает закалка его не в воде, а в моче рыжего мальчика? Вот она где, удача. И что из того, что рыжие волосы считаются несчастливыми? – Он помолчал, плюнул на камень и стал быстро водить ножом туда-сюда. – Мы должны изменять вещи, Дерфель, а не ждать, пока они нас изменят. Почему бы не сделать рыжие волосы приносящими удачу?
– Ты можешь делать все, что пожелаешь, лорд, – промолвил я с покорной верностью.
Он вздохнул:
– Надеюсь, так оно и есть, Дерфель. Надеюсь на это. – Он всмотрелся в бронзовую зеркальную поверхность, прикоснулся острым лезвием к щеке. – Мир в стране – больше, чем какая-то свадьба. Он должен быть! Нельзя воевать из-за невесты. Если мир такой желанный, а он желанный, Дерфель, то не стоит его разрушать из-за того, что свадьба не состоится, верно?
– Не знаю, лорд, – сказал я.
Знал я только то, что мой лорд твердит эти слова, повторяет их снова и снова, убеждая самого себя. И кажется, уже поверил в их правдивость. Он обезумел от любви настолько, что север мог ему показаться югом, а жар – холодом. Такого Артура я прежде не видел. Он был поглощен страстью и, смею сказать, обуян эгоизмом. Артур возвысился слишком быстро. В жилах его не текла королевская кровь, ему не досталось наследство, и потому он решил, что все, чего добился, принадлежит только ему. Гордость подсказывала, что и знает он все лучше остальных, кроме, может быть, Мерлина. Нынешние его устремления казались ему даже благородными и вполне дальновидными, но они вдруг натолкнулись на противодействие тех, кто желал совсем обратного.
Я оставил его добриваться и вышел на залитую солнцем улицу, где Агравейн точил наконечник копья перед охотой на кабана.
– Ну? – спросил он.
– Он не собирается жениться на Кайнвин, – выдавил я.
Из дома нас не было слышно, но, даже будь мы у Артура под самым носом, он нас не услышал бы. Он пел.
Агравейн сплюнул:
– Он женится на той, на которой ему велят жениться.
Он воткнул копье тупым концом в торф и зашагал к дому Тевдрика.
Не могу сказать, знали или нет Горфиддид и Кунеглас о том, что происходит, они ведь не были постоянно при Артуре, как мы. Если у Горфиддида и возникали подозрения, то он наверняка считал, что все это не имеет значения. Он не сомневался в разумности Артура, который, конечно же, возьмет Кайнвин в жены, а Гвиневеру – в любовницы. Такой расклад вовсе не смущал Горфиддида Повисского. Он, как и всякий король, считал нормальным, что жена – для создания династии, а любовница – для удовольствия. Целая череда девушек-рабынь прошла через его постель, согревая ее в отсутствие жены. Безземельная Гвиневера была для него не выше рабыни, а потому и не могла угрожать счастью его любимой дочери. Кунеглас казался проницательнее отца, и потому, уверен, он должен был предчувствовать беду. Но он слишком много сил отдал построению мира и, должно быть, убедил себя в том, что безумие Артура, его внезапная бешеная страсть мимолетна, как летняя гроза. А может, ни Горфиддид, ни Кунеглас ничего и не подозревали? Иначе наверняка отослали бы Гвиневеру из Кар-Своса, хотя только боги знают, удалось бы этим развеять грозовые тучи. Агравейн был уверен, что безумие Артура скоро пройдет. Он поведал мне, что уже случалось нечто подобное.
– Это была девушка в Инис-Требсе, – рассказывал Агравейн, – не могу припомнить ее имени. Мелла? Месса? Что-то в этом роде. Хорошенькая штучка. Артур был просто одурманен, мотался за ней, как собака за телегой с коровьей тушей. Но заметь, тогда он был молодым, юнцом, можно сказать. Отец просто-напросто увез его Меллу-Мессу в Броселианд и отдал в жены судье, который был старше ее лет на пятьдесят. Она умерла от родов, но к тому времени Артур и думать о ней забыл. И нынешняя дурь пройдет, Дерфель. Тевдрик вправит Артуру мозги, вот увидишь.
Тевдрик и впрямь заперся с Артуром и все утро, думаю, занимался тем, что вправлял ему мозги и выбивал дурь. Во всяком случае, в тот день Артур ни разу и не взглянул на Гвиневеру, не отходил от Кайнвин и даже в угоду Тевдрику прослушал вместе с ней вечернюю проповедь Сэнсама в маленькой, устроенной наспех церкви. Мне показалось, что Артур остался доволен речами Сэнсама, потому что после пригласил этого Мышиного Короля к себе и, запершись, беседовал с ним ночь напролет.
На следующее утро Артур явился перед нами с каменным, неподвижным лицом и объявил, что мы все уезжаем тотчас же. Мы-то намеревались пробыть здесь еще пару деньков, да и Горфиддид с Кунегласом и Кайнвин были сильно удивлены. Но Артур убедил их, что ему нужно время для приготовления к свадьбе, и Горфиддид принял извинения довольно спокойно. Кунеглас, может, и догадался, что Артур просто-напросто бежит от искушения, но именно поэтому и не возражал и даже приказал собрать нам в дорогу побольше хлеба, сыра и хмельного меда. Кайнвин, хорошенькая Кайнвин пролепетала слова прощания, адресованные и нам, стражникам. Мы все были в нее влюблены и втайне осуждали безумие Артура, хотя ясно, что наше осуждение и негодование никого не трогало. Кайнвин дала каждому небольшую безделушку на память. Мне досталась сплетенная из тонких золотых нитей брошь. Я попытался сунуть ей обратно этот подарок, протянув на ладони брошь, но Кайнвин только улыбнулась и сложила мои пальцы в кулак.
– Будь верен своему лорду, – серьезно сказала она.
– И тебе, леди! – пылко воскликнул я.
Она улыбнулась и шагнула к Артуру, протянув ему цветущую ветку боярышника, которая, считалось, сулит быстрое и безопасное путешествие. Артур прикрепил цветок к поясу у меча, поцеловал руку своей нареченной и легко вскочил на широкую спину Лламрей. Кунеглас хотел дать нам в сопровождение воинов, но Артур решительно отклонил эту честь.
– Позволь нам поскорее отправиться в путь, принц, – сказал он, – я спешу устроить наше счастье.
Кайнвин явно понравились слова Артура, и Кунеглас, добродушно улыбаясь, приказал открыть ворота. Артур, словно вырвавшаяся из клетки птица, гикнул и пустил Лламрей в дикий галоп за стены Кар-Своса, через неглубокий брод реки Северн. Мы, стражники, еле поспевали за ним. На том берегу реки валялась помятая веточка боярышника. Агравейн поднял ветку, чтобы она не попалась на глаза Кайнвин.
Сэнсам ехал с нами. Это было странно, однако Агравейн предположил, что Тевдрик приставил к Артуру священника, чтобы тот увещевал его и остерегал от безумных порывов. Мы все молили богов, чтобы ослепление Артура прошло, но, кажется, все было напрасно. Артур потерял голову и волю в тот самый момент, когда бросил взгляд в дальний угол пиршественного зала Горфиддида и увидел рыжие волосы Гвиневеры. Саграмор как-то поведал нам древнюю историю о долгой битве в огромном городе с башнями, дворцами и храмами. Вся эта печальная история произошла из-за женщины, за обладание которой легли прахом десять тысяч одетых в бронзу воинов.
Но, кажется, сама эта древняя история не стала прахом.
Через два часа бешеной скачки мы въехали в безлюдный лес, где деревья взбирались на холмы, а с крутых склонов сбегали быстрые ручьи. У самой дороги поджидал Леодеган из Хенис-Вирена. Не вымолвив ни слова, он повел нас по тропинке, кружившей между корнями огромных дубов, и вывел на полянку с небольшим прудом, который устроили бобры, перегородив плотиной широкий ручей. Поляна заросла отцветающими ландышами, дикими гиацинтами и еще какими-то дрожащими в тени деревьев цветками. Солнечные лучи попадали в самый центр поляны, где полыхали и буйствовали примулы, горицветы, фиалки и где ярче любого цветка слепила глаза Гвиневера в облегающем кремовом платье и накинутом на плечи шерстяном сиреневом плаще. В ее рыжие волосы были вплетены цветы, на запястьях позванивали серебряные браслеты, а на шее сиял золотой торквес Артура. Одного вида этой женщины было достаточно, чтобы у любого перехватило дыхание. Агравейн тихо выругался.
Артур спрыгнул с лошади и устремился к Гвиневере. Он сжал ее в объятиях и закружил. До нас долетал счастливый гортанный смех женщины.
– Мои цветы! – кричала она, придерживая ладонью развевающиеся волосы.
Артур нежно опустил Гвиневеру на землю и сам опустился рядом, преклонив колено и целуя край ее платья.
Затем он резко поднялся и повернулся к нам.
– Сэнсам!
– Лорд?
– Ты можешь повенчать нас сейчас?
Сэнсам наотрез отказался. Он сложил руки на покрытом черной засаленной рясой животе и вскинул вверх упрямое мышиное личико.
– Ты помолвлен, лорд, – смело возразил он.
Поначалу я даже восхитился благородством Сэнсама, но уже вскоре понял, что он знал заранее обо всем и поехал с нами не по приказу Тевдрика, а по уговору с Артуром, но в последний момент вдруг заупрямился. Артур побагровел от гнева.
– Мы же договорились! – рявкнул Артур, но Сэнсам лишь покачал головой, блеснув тонзурой. Артур угрожающе дотронулся до рукояти Экскалибура. – Я могу снести с плеч твою жалкую черепушку, священник!
– Мучеников создают тираны, лорд, – проговорил Сэнсам, падая коленями в пышную траву. Он покорно склонил голову и обнажил шею. – Я иду к тебе, о Боже, – выкрикивал он в землю. – Твой слуга! Осени меня Своей славой! Я вижу отверстые небесные врата! Я вижу ангелов, ждущих меня! Встречай меня, Господь Иисус! Я отдохну на Твоей благословенной груди! Иду! Иду!
– Успокойся и встань, – устало произнес Артур.
Сэнсам скосил на Артура показавшийся мне лукавым глаз.
– Ты не подаришь мне блаженство небес, лорд?
– Прошлой ночью, – спокойно сказал Артур, – ты согласился поженить нас. Почему сейчас отказываешься?
Сэнсам пожал плечами:
– Я боролся со своей совестью, лорд.
Артур понял и облегченно вздохнул:
– И какова же цена твоей совести, священник?
– Сан епископа, – быстро ответил Сэнсам, с трудом поднимаясь на ноги.
– Я полагал, сан епископа дарует ваш папа, – сказал Артур. – Симплиций? Или как там его?
– Благороднейший и святейший Симплиций! Пусть живет он во здравии, – торжественно произнес Сэнсам и тут же добавил: – Но дай мне церковь, лорд, и трон церкви, и люди станут звать меня епископом.
– Церковь и стул в ней? – спросил Артур. – И ничего больше?
– И назначение священником короля Мордреда. Это необходимо. Согласись, его душе нужен отдельный священник! И еще позволение содержать на средства из сокровищницы управляющего, швейцара, повара и свечника. – Он смахнул мятые травинки с сутаны. – И прачку, – поспешно выпалил лукавец.
– Это все? – нетерпеливо переспросил Артур.
– Место в думнонийском совете, – как бы между прочим заметил Сэнсам. – И все.
– Получишь, – легкомысленно пообещал Артур. – Итак, что нам делать, чтобы стать мужем и женой?
Пока велась эта гнусная торговля, я наблюдал за Гвиневерой. Она откровенно торжествовала. Еще бы! Ей удалось превзойти самые смелые надежды своего бедного отца. А тот, алчно кривя слюнявый рот, со страхом и боязливой надеждой следил за перепалкой между Сэнсамом и Артуром, опасаясь, что священник так и не согласится. За спиной Леодегана стояла малорослая девочка, на которой, кажется, лежала обязанность смотреть за четырьмя шотландскими борзыми Гвиневеры и небольшим багажом, составлявшим все имущество изгнанной королевской семьи. Девочку, как после выяснилось, звали Гвенвивах, это была младшая сестра Гвиневеры. У них был еще и брат, но он давно уже ушел жить в монастырь на диком берегу Страт-Клоты, где христианские отшельники занимались тем, что отращивали волосы, жевали сушеные ягоды и читали проповеди о спасении души бессловесным тюленям.
Церемония венчания оказалась на удивление короткой. Артур стоял рядом с Гвиневерой под своим боевым знаменем, а Сэнсам, воздев к небу руки, произнес несколько молитв по-гречески. Затем Леодеган вытащил меч, дотронулся до спины своей дочери кончиком клинка и передал оружие Артуру в знак того, что Гвиневера переходит из-под власти отца под покровительство мужа. После всего этого Сэнсам зачерпнул немного воды из ручья и окропил ею Артура и Гвиневеру, вещая, что очищает их от греха и принимает в лоно Святой Церкви, которая, в свою очередь, признает их союз как единое и неразделимое целое, священное перед Богом, и благословляет рождение их детей. Затем он поочередно оглядел нас, стражников, и потребовал, чтобы мы признали себя свидетелями сотворенной по всем правилам церемонии. Мы подтвердили, и Артур был так счастлив, что даже не уловил угрюмых нот в наших голосах. Но Гвиневера, от которой, казалось, ничего не ускользало, явно приметила наше неодобрение.
– Вот, – сказал Сэнсам, когда весь ничтожный ритуал завершился, – теперь ты женат, лорд.
Гвиневера рассмеялась. Артур поцеловал ее. Она была под стать ему, такая же высокая, и даже, может быть, на толщину пальца повыше. Должен признать, что они были великолепной парой. Даже более того, потому что Гвиневера оказалась поистине поразительной женщиной. Кайнвин была, конечно, красива, но Гвиневера своим присутствием затмевала солнце. Мы, простые солдаты, были обескуражены поспешностью всего свершившегося и тем, что не могли, не имели права остановить это безумие. Наш лорд был человеком действия, и быстрого действия, но скорость принятия такого решения казалась нам почти непристойной. А Леодеган ликовал. Он восторженно втолковывал своей младшей дочери, как здорово улучшатся их семейные дела и как чуть ли не завтра воины Артура выметут ирландского узурпатора Диурнаха из Хенис-Вирена. Артур, заслышав эти хвастливые речи, резко обернулся.
– Сомневаюсь, что это возможно, отец, – осторожно заметил он.
– Возможно! Ты все можешь! – вмешалась Гвиневера. – Возвращение королевства моего дорогого родителя будет твоим свадебным подарком.
Агравейн зло плюнул. Гвиневера сделала вид, что ничего не заметила, и пошла вдоль строя стражников, каждого одаряя первоцветом из диадемы, украшавшей ее волосы. А затем, как воры, убегающие с места преступления, мы поспешили на юг из пределов королевства Повис, прежде чем последует возмездие разъяренного Горфиддида.
Судьба, как любил повторять Мерлин, неумолима. Многое изменила эта тайная и краткая церемония, что свершилась на цветущей поляне у ручья. Многое умерло. И было так много крови и слез, что они могли бы наполнить большую реку. Но со временем эта боль смешалась с новой болью, слились потоки слез нынешних и грядущих, люди забыли, с чего все началось. Всходило солнце славы, и набегали тучи черного горя. Но Артур поплатился и пострадал больше всех.
А в тот день он был счастлив. Мы спешили домой.

* * * 

Известие о свадьбе прозвенело по всей Британии, как Божье копье, ударившее в щит. Звук этот оглушил всех, и пока притихшие люди пытались понять, что произошло и чем это кончится, прибыло посольство из Повиса. Среди прибывших был и Валерин, вождь, помолвленный с Гвиневерой. Он вызвал Артура на поединок, но тот отказался, а когда раздосадованный Валерин все же выхватил меч, мы, стражники, попросту вышвырнули его из города. Валерин был горячим малым. Высокий, черноволосый, с густой бородой, глубоко посаженными глазами и перебитым носом, он буйствовал, ярился, боль его действительно была ужасна, а неотмщенная обида жгла.
Главой повисского посольства, отправленного к нам Кунегласом, был назначен друид Иорвет. Горфиддид даже слышать не хотел о каких-то переговорах с Артуром. Властитель Повиса был вне себя от ярости и не в себе от беспробудного пьянства. А сын его все же надеялся спасти хрупкий мир. Друид Иорвет производил впечатление мрачного, но разумного человека. Они с Артуром вели долгий и тяжкий разговор. Свадьба, совершенная христианским священником, твердил друид, недействительна, потому что боги Британии отвергают новую религию.
– Возьми Гвиневеру в любовницы, – убеждал Иорвет Артура, – а Кайнвин – в жены.
– Моя жена – Гвиневера! – так громко прокричал Артур, что мы, находившиеся снаружи, вздрогнули.
Епископ Бедвин взял сторону Иорвета, но переломить Артура им не удалось. Даже угроза войны не могла поколебать его. Иорвет пытался сгустить тучи, говоря, что Думнония оскорбила Повис и это оскорбление можно смыть только кровью. Тевдрик Гвентский послал к Артуру епископа Конрада с мольбой ради мира и спокойствия отказаться от Гвиневеры и жениться на Кайнвин. Конрад угрожал, что в противном случае Тевдрик пойдет на сговор с Повисом.
– Мой лорд, конечно, не станет воевать с Думнонией. – Эти слова донеслись до меня, когда посланец Тевдрика толковал с епископом Бедвином, прохаживаясь туда и обратно по террасе перед виллой в Лидинисе. – Но, – добавил Конрад, – он не станет и воевать за эту шлюху из Хенис-Вирена.
– Шлюху? – переспросил Бедвин, недовольно поморщившись.
– Ну, может, и нет, – смягчился Конрад. – Но поверь, брат мой, Гвиневеру и кнутом не согнешь.
Бедвин покачал головой. Оба они куда-то удалились, ответа я не слышал. На следующий день и епископ Конрад, и повисское посольство отправились по домам с неутешительными вестями.
Но Артур был убежден, что удача не покинет его. Войны не будет, настаивал он, Горфиддид, потеряв одну руку, не станет рисковать другой. У Кунегласа, рассуждал Артур дальше, хватит ума не нарушать мир. Да, конечно, продолжал он, на некоторое время воцарится недоверие и недовольство, но все это пройдет. Артуру все еще казалось, что свет его счастья прольется на весь мир.
Наняли рабочих, чтобы расширить и отремонтировать виллу в Линдинисе и превратить ее во дворец, достойный принцессы. Артур отправил посланца к Бану в Беноик с просьбой прислать каменщиков и штукатуров, которые знают, как восстанавливать разрушенные римские постройки. Он хотел иметь просторный сад, хотел пруд с рыбами, хотел чаны с подогреваемой водой, он хотел внутренний дворик, где играли бы арфисты. Артур хотел рая на земле для своей молодой жены. Но другие-то жаждали мести! Тевдрик Гвентский, не теряя времени, встретился с Кунегласом и подписал с ним мирный договор, по которому армии Повиса могли свободно продвигаться по римским дорогам, пересекающим Гвент. А дороги эти вели как раз в Думнонию.
Но лето минуло, и все было тихо, ни одной серьезной стычки. Саграмор сдерживал саксов Эллы у бухты, в то время как Артур купался в любви. Я состоял в его страже и не отлучался ни на день. Моей обязанностью было носить за ним меч, щит и копье, а иногда вдобавок и фляги с вином, и большие корзины с едой. Гвиневера обожала устраивать маленькие пирушки на скрытых полянках и у незаметных ручейков, и нас, копьеносцев, заставляли таскать серебряные тарелки, винные роги, пищу и питье. Она собрала вокруг себя тесный кружок дам и сделала их своими придворными. С моей помощью и Линет попала в их компанию. Поначалу Линет недовольно ворчала, что покинула свой чудесный кирпичный дом в Кориниуме, но очень быстро поняла, что при Гвиневере ее ожидает неплохое будущее. Линет все же была красивой женщиной, а Гвиневера заявила, что впредь станет окружать себя только красивыми людьми и вещами. Как бы в подтверждение этого она и ее придворные дамы наряжались в платья из тончайшего льна, украшали себя серебром и золотом, черным янтарем и агатом. Она наняла арфистов, певцов, танцоров, развлекавших всю компанию с утра до вечера. Гвиневера и ее придворные дамы порхали в лесу, играли, веселились, прятались и охотились друг за другом, а если нарушали шуточные правила, придуманные Гвиневерой, то платили нешуточный штраф. Деньги для этих игр, как и плата за ремонт римских вилл, шли через Леодегана, который был назначен казначеем дома Артура. Леодеган клялся, что все расходы восполняются притоком налогов и дани за аренду, чему Артур, может, и верил, но мы-то все видели, как опустошается сокровищница Мордреда, а пустоты заполняются никчемными обещаниями Леодегана. Артур, казалось, ослеп и ничего не замечал. Это лето ему виделось началом прочного мира, пришедшего в Британию, но многие, очень многие понимали, что мы живем как бы в несуществующем раю для дураков.
В Линдинис привезли Амхара и Лохольта, однако мать их Эйллеанн даже не позвали. Близнецов представили Гвиневере, и Артур, я думаю, надеялся, что они будут жить во дворце с колоннами, который вырастал рядом со старой виллой. Гвиневера терпела мальчиков лишь один день, а потом сказала, что их присутствие утомляет ее. Они не забавны, они не красивы, заявила Гвиневера, и уж если ее некрасивая сестра Гвенвивах удалена от двора, то уж тем более не место при ней этим чужим детям. Они из той, прежней жизни Артура, которая закончилась. Гвиневера не просто отвергла близнецов, но сделала это прилюдно, никого не стесняясь. Она погладила Артура по щеке и пропела:
– Если мы хотим детей, мой принц, то сделаем своих собственных.
Гвиневера упорно называла Артура принцем, хотя он поначалу противился. Однако Гвиневера напомнила, что Артур все же сын Утера и потому в нем течет королевская кровь. Вскоре Артур так привык к этому лестному титулу, что и всем остальным было приказано называть его не иначе как принцем. Приказ этот, конечно, исходил от Гвиневеры.
Гвиневера в конце концов настояла и на том, чтобы Амхар и Лохольт были отосланы назад в Кориниум к матери. Будто в наказание за все эти прегрешения урожай в том году оказался скудным. Из-за поздних дождей колосья пожухли, а зерно почернело. До нас доходили слухи, что у саксов урожай был намного лучше, потому что в их землях выпало намного меньше дождей. Артур, намереваясь захватить зерновые амбары саксов, повел на восток за Дурокобривис военный отряд. Мне кажется, сделал он это и потому, что мечтал сбежать от ежедневных празднеств, танцев, песен, устраиваемых Гвиневерой. А мы радовались, что вновь держим в руках копья, а над головой развевается знамя Артура, а не пиршественная скатерть. Набег оказался успешным. Мы наполнили закрома Думнонии захваченным зерном, казну – награбленным золотом и вдобавок пригнали толпу рабов-саксов. Леодегану, который теперь был членом совета Думнонии, была доверена бесплатная раздача зерна самым бедным частям королевства. Но, по слухам, он большую часть этого зерна продал, а полученное золото утекло в его собственный дом, который Леодеган возвел напротив побеленного известкой дворца Гвиневеры.
И все же безумие иногда отпускает страдальца. Так говорят боги. Впрочем, все лето безумной любви счастлив был не только Артур, но и мы, потому что он превратился в особенно внимательного, щедрого и снисходительного лорда по отношению к своим слугам. Но с наступлением осени, метущей землю колючим ветром, побивающей жухлую траву бесконечными ливнями и срывающей с деревьев золотую листву, Артур словно бы пробудился ото сна. Нет, он не перестал любить Гвиневеру, но вдруг увидел развал и разруху, которые обрушились на Британию. Вместо мира было лишь угрюмое зыбкое примирение, и Артур понял, что долго так продолжаться не может.
Мы срубали молодые ясеневые деревца на древки для копий, хижины кузнецов сотрясались от ударов молотов по наковальням. От границы с саксами был отозван Саграмор, который теперь нужен был здесь, в самом сердце королевства. Артур отправил посланца к Горфиддиду с просьбой о прощении за все то горе, которое он причинил королю и его дочери, и мольбой сохранить мир в Британии. Он послал в дар Кайнвин жемчужное ожерелье, но Горфиддид вернул его, обернув вокруг отрубленной головы посланца. Мы слыхали, что Горфиддид перестал пить и снова перенял из рук своего сына Кунегласа бразды правления королевством. Все это убеждало, что мира не будет, пока за оскорбление, нанесенное Кайнвин, не отомстят с помощью длинных копий Повиса.
Путники отовсюду приносили вести о волнениях. Заморские лорды наполняли свои прибрежные королевства ирландскими воинами. На границах Британии скапливались военные отряды франков. Как только урожай Повиса был заложен в склады и амбары, крестьяне сменили серпы на копья. Кунеглас женился на Хеллед Элметской, и люди этой северной страны влились в армию Повиса. Гундлеус, восстановленный на троне Силурии, приказал тайно ковать мечи и копья на укрытых горами равнинах. На востоке все чаще стали появляться лодки саксов.
Артур облачился в свои чешуйчатые доспехи. Это произошло в третий раз с тех пор, как он прибыл в Британию. В сопровождении четырех десятков вооруженных всадников он проехал по всей Думнонии, надеясь, что торговцы, разъезжавшие от границы к границе со своими товарами, разнесут весть о его силе, власти и готовности отразить любое нападение.
Первая беда грянула осенью в Венте, где разразилась чума, косившая людей короля Мелваса, а Кердик, новый предводитель саксов, разбил военный отряд Белги и захватил земли у реки. Король Мелвас молил о подкреплении, но Артура меньше всего беспокоил Кердик. Военные барабаны саксов уже гремели по всем управляемым ими землям, во всех северных королевствах бриттов, и ни одного копья в помощь Мелвасу Артур выделить не мог. Кроме того, Кердик был по уши занят обустройством на вновь захваченных землях и больше не угрожал Думнонии. Артур решил до поры до времени не тревожить саксов.
– Мы еще сможем удержать мир, – сказал Артур на Совете.
Но мира уже не было.
Поздней осенью, когда воины обычно заняты смазкой оружия и убирают его на зимние месяцы, армия Повиса выступила в поход.
Британия окунулась в войну.

Часть третья
Возвращение Мерлина

Глава 1

Игрейна говорит со мной о любви. Здесь, в Динневраке, весна, и солнце заливает монастырь золотистым светом, ласкает своим еще слабым теплом. На южных склонах беспечно пасутся ягнята, хотя еще вчера волк загрыз троих и оставил на траве длинный кровавый след. У ворот в ожидании подачки собираются попрошайки, и, когда Игрейна идет ко мне в гости, они тянут к ней покрытые язвами руки. Один из нищих украл у налетевших на падаль воронов остатки кишащего червями скелета ягненка и с жадностью обгладывал обрывки шкуры, не обращая внимания на проходившую мимо Игрейну.
Была ли Гвиневера по-настоящему красивой, спрашивает она меня. Нет, говорю я, но многие женщины променяли бы свою красоту на один пламенный взгляд Гвиневеры. Игрейна, конечно, тут же пожелала знать, красива ли она сама, и я горячо уверил ее в этом, но она посетовала, что зеркала у них дома старые, потертые и как следует разглядеть себя в них трудно.
– Как было бы чудесно видеть себя такой, какая ты есть на самом деле, – сказала она.
– Бог видит нас такими, – ответил я, – и только Он.
Она, наморщив лоб, внимательно посмотрела на меня:
– Ненавижу, когда ты говоришь со мной таким проповедническим тоном, Дерфель. Тебе это не подходит. Но если Гвиневера не была красавицей, почему же Артур так в нее влюбился?
– Любят не только красивых, – наставительно произнес я.
– Разве я это говорила? – раздраженно перебила Игрейна. – Но ты сказал, что Гвиневера околдовала Артура в первое же мгновение, и если не красотой, то чем же?
– Всем своим существом, – туманно ответил я. – Его кровь вскипела и задымилась.
Игрейне это понравилось. Она улыбнулась:
– Значит, она все же была красивой?
– Гвиневера бросила ему вызов, – объяснил я, – и он решил, что не будет мужчиной, если не сумеет пленить ее. А может, боги просто морочили нас? – Я пожал плечами, не в состоянии найти причину. – Но дело не в красоте, – добавил я, – Гвиневера была больше чем просто красавица. Женщин, подобных ей, я никогда не видел.
– Включая и меня? – ревниво воскликнула моя королева.
– Увы, – тихо сказал я, – мои глаза с годами стали плохо видеть.
Она засмеялась моей ловкой увертке.
– А Гвиневера любила Артура? – допытывалась Игрейна.
– Она любила его устремленность, – сказал я. – Она любила его власть над Думнонией. Но она любила его и таким, каким он впервые явился перед ней. Он был в своих сверкающих доспехах, великий Артур, блестящий, неподражаемый военачальник, пред кем трепетали и меча которого боялись во всей Британии и Арморике.
Королева играла кистями пояса своего белого платья. Некоторое время она молчала.
– Как ты думаешь, я превратила кровь Брохваэля в дым? – вдруг спросила она.
– Превращаешь еженощно, – сказал я.
– О Дерфель, – вздохнула она, соскользнула с подоконника и подошла к двери, откуда можно было обозреть весь наш короткий коридор. – А ты когда-нибудь любил так? – неожиданно спросила она.
– Да, – признался я.
– Кто она? – мгновенно обернулась Игрейна.
– Не важно, – уклончиво ответил я.
– Нет, важно! Я требую! Это была Нимуэ?
– Нет, это не была Нимуэ, – твердо сказал я. – С Нимуэ было по-другому. Я любил ее, но не сходил с ума от желания. Я просто считал ее… – Я умолк, подыскивая подходящее слово. – Восхитительной, – смущенно проговорил я, пряча глаза, чтобы Игрейна не увидела моих слез.
Она немного подождала.
– И кого же ты любил? Линет?
– Нет! Нет!
– Тогда кого? – упорствовала она.
– Со временем появится и эта история, – сказал я. – Если доживу.
– Конечно доживешь! Мы пришлем тебе хорошей еды из Кара.
– Еды, которую мой лорд Сэнсам отберет. – Я не желал, чтобы ее добрые усилия пропадали даром. – Отберет как пищу, не подобающую простому брату.
– Тогда поехали жить в Кар! – пылко воскликнула она. – Пожалуйста!
Я улыбнулся:
– С радостью бы, леди, но, увы, я поклялся остаться тут.
– Бедный Дерфель.
Она вернулась к окну и принялась наблюдать, как копает в саду брат Маэльгвин. Вместе с ним был оставшийся в живых послушник, брат Тудвал. Второй послушник умер от лихорадки в конце зимы. Тудвал пока еще здравствовал и делил келью со святым. Святой хотел, чтобы мальчик научил его буквам, желая, вероятно, выяснить, на самом ли деле я перевожу Евангелие на язык саксов. Но парнишка, по-моему, был не очень смышлен и годился скорее для копания земли, чем для чтения. Пришло, кажется, время заиметь в Динневраке несколько настоящих ученых. Эта хилая весна снова оживила наши обычные споры о дне Пасхи, и мира у нас не будет, пока эти споры не разрешатся.
– Сэнсам на самом деле поженил Артура и Гвиневеру? – перебила мои мрачные мысли Игрейна.
– Да, – сказал я.
– И произошло это не в настоящей большой церкви, с песнопениями, трубными звуками и дождем золотых украшений?
– Это случилось на поляне у ручья, – сказал я, – при лягушачьем кваканье и под сыплющимися за бобровой плотиной золотыми ивовыми сережками.
– А нас поженили в пиршественном зале, – усмехнулась Игрейна, – и дым до слез разъедал мне глаза. – Она пожала плечами. – И какую же историю ты придумал в оправдание?
Я покачал головой:
– Никакой.
– А на провозглашении Мордреда королем, – она пристально посмотрела на меня, – меч не воткнули, а всего лишь положили на камень? Ты уверен?
– Он просто лежал на нем. Клянусь. – Я перекрестился. – Клянусь кровью Христа, моя леди.
Она пожала плечами:
– Дафидд ап Груффуд переведет твою историю так, как я пожелаю, а мне хочется, чтобы меч был воткнут в камень. Мне нравится, что ты по-доброму описываешь Кунегласа.
– Он и вправду был хорошим человеком, – сказал я, помня, что Кунеглас – дед мужа Игрейны.
– А Кайнвин и на самом деле была красивой? – продолжала выспрашивать Игрейна.
Я кивнул:
– На самом деле. У нее были голубые глаза.
– Голубые глаза! – Игрейна поморщилась. Она наверняка подумала о том, что голубоглазыми чаще всего бывают саксы. – А что сталось с брошью, которую она дала тебе?
– Не помню, – соврал я.
Брошь преспокойно лежала в моей келье, надежно спрятанная от соглядатаев Сэнсама. Святой, кого Господь безусловно превознес над всеми людьми, живущими и умершими, не позволяет нам владеть даже малыми сокровищами. Все наши вещи должны быть сданы ему на хранение. Это правило незыблемо, и я сдал Сэнсаму все, включая и Хьюэлбейн. Но, да простит меня Бог, брошь Кайнвин я оставил у себя. С годами золото стерлось до гладкости, и все же, когда я по ночам вытаскиваю брошь из тайника и разглядываю ее при лунном свете, в еле заметных линиях узора мне видится лицо Кайнвин. Иногда я дерзаю дотронуться до нее губами. Каким же стал я глупым стариком! Возможно, я позже отдам брошь Игрейне, потому что, знаю, она это оценит, но пока эта капля золота для меня как царапинка солнечного света в холодном сером сумраке. Конечно, когда Игрейна прочтет эти мои слова, она узнает, что брошь не пропала, но, коли моя королева так же добра, как я думаю о ней, она позволит мне сохранить это невинное напоминание о давней греховной жизни.
– Мне не нравится Гвиневера, – сказала Игрейна.
– Значит, мне не удалось убедить тебя, – вздохнул я.
– По твоим словам, она рисуется жесткой и злобной женщиной, – сказала Игрейна.
Некоторое время я молчал, прислушиваясь к блеянию овец за окном.
– Она могла быть по-настоящему доброй, – медленно проговорил я. – Умела печального развеселить, несчастного сделать счастливым. Но у нее было отвращение ко всему привычному, обычному. В ее мире как бы не существовало калек, некрасивых или скучных вещей. Она страстно желала исключить из своей жизни все, что причиняло ей неудобства. В мире Артура, наоборот, находилось место и для уродливых, и для бедных. Он всем хотел помочь.
– И мечтал весь мир превратить в Камелот, – мягко улыбнулась Игрейна.
– Мы называли этот мир просто Думнонией, – жестко произнес я.
– Ты пытаешься все лишить красок, принизить, Дерфель! – резко сказала Игрейна, хотя по-настоящему она никогда на меня не сердилась. – Я представляю Камелот сказочной страной, воспетой поэтами: изумрудная трава, высокие башни, нарядные дамы и благородные воины, усыпающие их следы цветами. Я хочу менестрелей и смеха! Разве не могло быть такого?
– Что-то я не припомню усыпанных цветами тропинок, – усмехнулся я. – Твердо помню окровавленных воинов, выживших в смертельных схватках. Одни хромали, другие ползли, вопя от боли, третьи валялись в пыли с распоротыми животами.
– Прекрати! – вскричала Игрейна. – Почему же тогда барды называют это место легендарным Камелотом?
– Потому что поэты всегда были глупцами, – сказал я, – иначе разве стали бы они поэтами?
– Нет, Дерфель! Все же было в Камелоте что-то необычное. Расскажи мне об этом, – потребовала Игрейна.
– Необычным это место было потому, – ответил я, – что Артур дал той земле справедливость.
Игрейна нахмурилась:
– И это все?
– Это, дитя мое, – сказал я, – намного больше того, о чем мечтали многие правители, не говоря уж о том, что они сумели сделать.
Она передернула плечами, отбрасывая эту неприятную ей тему, словно плащ.
– А Гвиневера была умной? – спросила она.
– Очень, – сказал я.
Она поигрывала крестом, который носила на шее.
– Расскажи мне о Ланселоте.
– Погоди.
– Когда прибыл Мерлин? – забрасывала меня вопросами Игрейна.
– Вскоре.
– Ты боишься святого Сэнсама?
– На попечении святого наши бессмертные души. Он делает то, что должен делать.
– Но он и вправду упал на колени и молил о мученической смерти, перед тем как согласился обвенчать Артура с Гвиневерой?
– Да.
Я не смог сдержать улыбки при этом воспоминании.
Игрейна засмеялась.
– Я попрошу Брохваэля сделать Мышиного Короля настоящим мучеником, – вдруг сказала она. – Тогда ты, Дерфель, станешь настоятелем Динневрака. Тебе хочется этого, брат Дерфель?
– Я бы не хотел, чтобы мое повествование привело к раздорам. Мир и понимание, вот к чему я стремлюсь, – насупился я.
– А дальше, что же было дальше? – теребила меня Игрейна.
Потом была Арморика. Заморская страна. Красивый Инис-Требс, король Бан, Ланселот, Галахад и Мерлин. Бог мой, что это были за люди, какие времена, какие битвы и какое разочарование! И все это случилось в Арморике.

* * * 

Позже, гораздо позже, оглядываясь назад, мы называли те времена дурными, но редко возвращались в разговорах к тем давним дням. Артур терпеть не мог, чтобы ему напоминали о том отрезке его жизни, когда бешеная страсть к Гвиневере повергла Думнонию в хаос. Его помолвка с Кайнвин была похожа на брошь, скрепляющую сплетенное из паутины платье. Стоило убрать брошь, как все это хрупкое одеяние расползалось. Артур обвинял во всем себя и не любил говорить о тех ужасных годах.
Тевдрик поначалу отказывался воевать на той или другой стороне. Он обвинял Артура в нарушении мира и потому позволил Горфиддиду и Гундлеусу провести свои военные отряды в Думнонию через Гвент. Саксы напирали с востока, ирландцы совершали набеги от берегов Западного моря, и, будто мало нам было этих врагов, восстал принц Кадви из Иски. Тевдрик пытался не вмешиваться, но, когда саксы Эллы подступили к его границам, думнонийцы оказались единственными друзьями, которых он мог призвать на помощь. И в конце концов он тоже был втянут в войну на стороне Артура, но к тому времени копьеносцы Повиса и Силурии уже успели воспользоваться дорогами его страны и заняли высокие холмы к северу от Инис-Видрина, а когда Тевдрик стал союзником Думнонии, они захватили и Глевум.
За эти годы я возмужал и уже потерял счет убитым мною и воинским кольцам, которые я выковал из их мечей. Я получил прозвище Кадарн, что означает «крепкий». Дерфель Кадарн, неудержимый в битве с разящим, как молния, мечом. Артур предлагал мне даже стать одним из его всадников, но я предпочитал твердо стоять на земле и оставался копьеносцем. Я внимательно наблюдал за Артуром и начал понимать, почему он слыл таким великим воином. Главным в нем была вовсе не храбрость, хотя в смелости ему не откажешь, но непревзойденное умение перехитрить врага. Наши армии были ужасно неуклюжими, медленными на марше и неповоротливыми при всяком изменении маршрута. Но Артур сбил небольшой отряд настоящих мужчин, которые научились быстро двигаться и легко перестраиваться. Эти воины, одни пешие, другие конные, вдруг возникали в тылу вражеских армий и нападали, когда их ждали меньше всего. Мы любили атаковать на рассвете, когда противник еще не успевал опомниться после сна или ночной попойки. Особенно нам нравилось одурачивать врага, делая вид, что отступаем, а потом ударить по незащищенному флангу. Спустя год, когда нам удалось в конце концов вытеснить армии Горфиддида и Гундлеуса из Глевума и северной части Думнонии, Артур сделал меня капитаном, и теперь уже я сам раздавал захваченное золото своим сподвижникам. А через два года мне предложили совершить обряд посвящения в воинское братство. Но пришло это предложение от Лигессака, командира охраны Норвенны, того самого предателя. Он заговорил со мной о братстве в храме Митры, где жизнь его была под защитой алтаря, и посулил мне богатство, если я, как и он, стану служить Гундлеусу. Я отказался. Благодарение Господу, я всегда оставался верен Артуру.
Верным был и Саграмор. И его предложение начать служение Митре я принял. Митра – бог, которого римляне принесли на своих знаменах в Британию, и он прижился в наших краях. Митра был богом – покровителем воинов, и потому на мистерии, празднества в его честь, женщин не пускали. Мое посвящение происходило поздней зимой, когда у солдат наступает свободная пора. Все должно было свершиться среди холмов. А до этого Саграмор повел меня в ущелье, такое глубокое, что даже в разгар дня лучи солнца сюда не проникали, а под ногами хрустела схваченная утренним инеем трава. Мы остановились у входа в пещеру, где Саграмор велел мне оставить оружие и раздеться донага. Я стоял, дрожа, пока нумидиец завязывал мне глаза плотным лоскутом и наставлял беспрекословно подчиняться каждому приказу, ибо, стоит хоть раз ослушаться или заговорить, меня тут же отправят назад, к выходу из пещеры, и отошлют отсюда.
Посвящение – это испытание выдержки. Чтобы выжить в любой переделке, воин должен помнить только одно – подчинение приказу. Сражение – это тоже испытание выдержки. Страх, словно туман, застит твой разум, но выдержка, как прочная нить, выводит из этого хаоса смерти. Впоследствии я и сам посвящал многих мужчин служению Митре и хорошо узнал и усвоил все тонкости, но тогда, столкнувшись с этим впервые, понятия не имел, что меня ожидает. Как только я вошел в пещеру, Саграмор, а может, и кто-то другой принялся вертеть меня на месте, да с такой силой и так быстро, что голова у меня пошла кругом. Не дав опомниться, мне приказали идти вперед. Я задыхался от дыма, но продолжал вслепую спускаться по наклонному каменному полу пещеры. Чей-то голос приказал мне остановиться, и тут же другой рявкнул в ухо, велев повернуться, третий потребовал опуститься на колени. Мне сунули в рот что-то отвратительное, в нос ударил гадкий гнилостный запах, вызвавший позыв тошноты. «Ешь!» – резко произнес первый голос. Я готов был уже выплюнуть отвратную жвачку, когда понял, что это сушеная рыба. Мне дали выпить какую-то вонючую жидкость, от которой голова вдруг стала легкой, будто опустела. Вероятно, это был сок дурмана, смешанный с мандрагорой или порошком мухомора, потому что, хоть глаза мои и были завязаны, перед взором поплыли яркие видения чудовищ с узкими крыльями, терзавших мое тело острыми клювами. Языки пламени лизали мою воспаленную кожу, сжигая волосы на ногах и груди. Мне снова было приказано двигаться вперед, потом остановиться, я услышал, как швыряют в костер поленья, и почувствовал хлынувшую в лицо волну невыносимого жара. Огонь ревел, языки пламени, казалось, обдирали пузырящуюся кожу, а голос приказывал идти вперед, в огонь, и я подчинился. Мои ноги погрузились в ледяную воду, а мне почудилось, что я окунулся в чан с расплавленным металлом. Я вскрикнул.
Острие меча коснулось моей мужской плоти, а мне было вновь приказано двигаться вперед. Только я сделал первый шаг, как холодящий душу клинок пропал. Все это, конечно, было бы не так страшно, если бы не питье из одурманивающих трав и грибов, отравившее разум. Продолжая идти по не видимому мною извилистому и чреватому неожиданными опасностями пути, я попал в наполненную дымом и гулким эхом комнату. Меня подвели к камню высотой со стол и вложили в правую руку нож, а левую прижали к чьему-то обнаженному животу.
– Под рукой у тебя ребенок, жалкая жаба, – зловеще произнес голос, а чужая рука двигала мою с зажатым в ней ножом выше и выше, пока лезвие не уткнулось в нежное, пульсирующее горло. – Невинный ребенок, который никому не причинил вреда, – продолжал голос, – ребенок, не имеющий ничего, кроме жизни. И ты убьешь его! Бей!
Ребенок громко закричал, когда я погрузил в его тельце нож. Теплая кровь густой струей полилась по моему запястью. Живот под моей левой рукой сжался в беззвучном спазме и опал. Огонь ревел в моих ушах, дым забивал ноздри.
Меня заставили встать на колени и выпить теплую тошнотворную жидкость, которая била струей в горло, горячей болью наполняла желудок. Только после того, как был опустошен рог со свежей кровью, сняли с моих глаз повязку, и я увидел, что убил новорожденного ягненка с гладко выбритым брюхом. Меня окружали и друзья и враги, отовсюду сыпались поздравления с тем, что я вступил во служение воинскому богу, стал членом тайного общества, распространившегося не только по римскому миру, но и за его пределами, общества мужчин, которые в сражениях выказали себя не просто солдатами, но настоящими воинами. Принять посвящение богу Митре считалось великой честью. Теперь я, как и любой служитель тайного культа, мог воспрепятствовать своим словом принятию в общество нового человека. Некоторые высокие военачальники, командовавшие армиями, так никогда и не были избраны, а другие никогда не поднимались выше простой солдатской шеренги, но были почитаемыми членами общества.
Теперь, когда испытание закончилось и я стал одним из избранных, мне принесли мою одежду и оружие и поведали тайный пароль, по которому можно было узнать своих сотоварищей даже в суматохе битвы. Если я обнаруживал, что столкнулся в бою с таким же посвященным богу Митре, то должен был убить его быстро, не причиняя долгих страданий, а если такой человек становился моим пленником, я обязан был относиться к нему с должным почтением. Наконец ритуал был окончен, и мы перешли во вторую пещеру, освещенную дымными факелами и пламенем большого костра, на котором жарилась туша быка. Встретила меня шеренга воинов, воздавших высокие почести вновь принятому брату. Ради Дерфеля Кадарна в эту остуженную зимним холодом пещеру явились самые могущественные особы. Рядом стояли Агрикола Гвентский и оба его врага из Силурии – Лигессак и копьеносец по имени Насиенс, бывший в то время высоким защитником Гундлеуса. Здесь присутствовали дюжина воинов Артура, несколько моих людей и даже епископ Бедвин, советник Артура, странно выглядевший в покрытых ржавыми пятнами нагрудных латах, с мечом на поясе и в воинском плаще.
– Когда-то и я был воином, – объяснил он, – и тоже посвящен, но когда? О, лет тридцать назад! Конечно, задолго до того, как я стал христианином.
– А это. – Я кивнул в ту сторону пещеры, где уже была поднята на трех копьях отрубленная бычья голова, с которой капала на пол кровь. – Это не запрещено твоей религией?
Бедвин пожал плечами.
– Конечно запрещено, – спокойно сказал он, – но иначе я лишусь многих друзей. – Он склонился ко мне и понизил голос до шепота: – Я верю, что ты не расскажешь епископу Сэнсаму, что видел меня здесь.
Меня рассмешила сама мысль о том, что я когда-нибудь стану поверять секреты несносному Сэнсаму, который, словно голодная пчела, только и зудел о гибнущей, разоренной войной Думнонии. Он презирал врагов и отталкивал от себя друзей.
– Молодой господин Сэнсам, – невнятно бубнил Бедвин, у которого рот был набит говядиной, а с бороды капал густой жир, – хочет занять мое место, и, думаю, ему это удастся.
– Удастся? – ужаснулся я.
– Да. Потому что он страстно желает этого, – сказал Бедвин. – И усиленно добивается своей цели. Бог мой, чего только не делает этот человек! Ты знаешь, что я позавчера обнаружил? Он не умеет читать! Ни словечка! А сейчас, чтобы стать высшим сановником церкви, надо это уметь. И что же делает Сэнсам? У него есть раб, который читает ему вслух, чтобы хозяин выучил все наизусть. – Бедвин слегка толкнул меня локтем, чтобы удостовериться, что я внял его словам. – Какая невероятная память! Наизусть! Псалмы, молитвы, литургии, писания Отцов Церкви – все наизусть! Бог мой… – Он покачал головой. – Ты ведь не христианин, парень?
– Нет.
– Поразмысли и приходи к нашей вере. Мы, может, не обещаем много земных радостей, но своей жизнью заслуживаем радость и покой после смерти. Я никогда не мог убедить Утера в этом, но Артур, надеюсь, поймет в конце концов.
Я медленно оглядел пирующих.
– Артура нет, – разочарованно произнес я, печалясь, что мой лорд не посвящен в общество.
– Он был посвящен, – словно угадал мою мысль Бедвин.
– Но Артур не верит в богов, – сказал я, припомнив слова Овейна.
Бедвин покачал головой:
– Артур верит. Как же человек может не верить в Бога или, на худой конец, в богов? Ты полагаешь, что Артур думает, будто люди сами себя создали? Или считает, что мир появился случайно? Артур не так глуп, Дерфель Кадарн. Артур верит, но молчит о своей вере. Поэтому христиане держат его за своего, а язычники не сомневаются, что он их веры, а в результате и те и другие беззаветно служат ему. И запомни, Дерфель, Артур любим Мерлином, а Мерлин, поверь мне, не любит неверующих.
– Мне не хватает Мерлина.
– Нам всем не хватает Мерлина, – сказал Бедвин. – Но его отсутствие прибавляет всем нам спокойствия. Если бы Думнонии угрожала гибель, Мерлин уже был бы здесь. Он явится тогда, когда будет необходим.
– Ты думаешь, пока он не нужен? – кисло пробормотал я.
Бедвин вытер бороду рукавом куртки, отпил вина.
– Кое-кто толкует, – снова понизил он голос, – что нам лучше было бы и без Артура. Что без него здесь был бы мир, но, если не будет Артура, кто станет защищать Мордреда? Я? – Ему самому эта мысль показалась смешной, и он улыбнулся. – Герайнт? Он хороший человек, но не умен и нерешителен, к тому же вовсе не стремится править Думнонией. Нет, Дерфель, или Артур, или никто. А вернее, либо Артур, либо Горфиддид. Но война еще не проиграна. Наши враги боятся Артура, и до тех пор, пока он жив, Думнония в безопасности. А потому я думаю, что Мерлин сейчас здесь не нужен.
Предатель Лигессак, еще один христианин, который не постеснялся соединить свою веру с тайными ритуалами Митры, взял меня за локоть и отозвал в темный угол пещеры.
– Артур проиграет. И ты это знаешь тоже, – сказал он.
– Нет. – Я глядел на него исподлобья, враждебно.
Лигессак поковырялся в своих редких зубах.
– В войну вступят и люди из Элмета, – проговорил он. – Повис, Элмет и Силурия, – он старательно загибал пальцы, – объединятся против Гвента и Думнонии. И Горфиддид станет новым пендрагоном. Сначала мы потесним саксов к востоку от Ратэ, потом двинемся на юг и покончим с Думнонией. Два года – и конец!
– Хмель ударил тебе в голову, Лигессак, – усмехнулся я.
– А мой лорд хорошо заплатит за службу такому человеку, как ты. – Лигессак наверняка выполнял поручение своего хозяина. – Мой лорд король Гундлеус щедр, Дерфель, очень щедр.
– Передай своему лорду королю, – сказал я, – что Нимуэ из Инис-Видрина сделает из его черепа чашу для питья, а я постараюсь добыть для нее голову Гундлеуса.
Я решительно повернулся и ушел.
Этой весной война вспыхнула снова. Но Артур хорошо заплатил Энгусу Макайрему, ирландскому королю из Деметии, чтобы тот напал на Повис и Силурию с запада. Этим он отвлек врагов от наших северных границ. Артур во главе военного отряда двинулся на запад Думнонии усмирять Кадви, который провозгласил свои племенные земли независимым государством. Но пока он был там, саксы Эллы атаковали владения Герайнта. Горфиддид, как мы позже узнали, заплатил им, но, наверное, побольше, чем мы ирландцам, потому что саксы ринулись нескончаемым потоком. Такой поворот событий заставил Артура поспешить назад, оставив вместо себя Кая, друга детства, который должен был сдерживать татуированных соплеменников Кадви.
Теперь саксы Эллы угрожали Дурокобривису, силы Гвента были втянуты в войну против Повиса, поддерживаемого северными саксами, а неподавленное восстание Кадви подкрепило выступление короля Марка из Кернова. И вот в этот трудный момент пришло известие от Бана из Беноика.
Все мы знали, что король Бан позволил Артуру отбыть в Думнонию на том условии, что при первой же опасности, грозящей Беноику, он тотчас вернется в Арморику. Ныне, утверждал посланец Бана, тот час наступил, и король Бан требует, чтобы Артур выполнил клятву и немедленно возвратился.
Мы в то время находились в Дурокобривисе. Город этот когда-то был процветающим римским поселением с множеством бань, мраморным зданием суда и просторной рыночной площадью, но теперь превратился в обедневший приграничный форт. По ту сторону от земляной городской стены все дома были сожжены во время набегов саксов Эллы, а внутри лежали в руинах огромные римские здания. Посланца Бана приняли в развалинах бывшей римской бани, полуразрушенном арочном зале. Была ночь, и в яме, оставшейся от старого, утопленного в землю чана, горел огонь, дым взвихривался к высокому потолку и медленно улетал через крохотное окошко. Мы сидели кружком на холодном полу за вечерней трапезой. Артур ввел гонца Бана в наш круг и по тонкому слою грязи стал наспех чертить карту Думнонии, а потом раскидал тут и там осколки красной и белой мозаики, отмечая расположение наших и вражеских армий. И везде красный цвет Думнонии оказывался теснимым белым цветом противника. В тот день мы уже побывали в кровавой драке. Правая щека Артура была распорота копьем сакса. Рана не опасная, но глубокая, из нее сочилась кровь. Артур бился без шлема, утверждая, что лучше видит, когда голова не закована в железо. Но попади сакс на какой-то дюйм выше, и лезвие копья прошло бы прямо в мозг. Как обычно, Артур дрался пешим, сохраняя своих огромных, тяжелых коней для самой главной битвы. В его отряде было полдюжины всадников, но большая часть редких, дорогих военных лошадей содержалась в глубоком тылу Думнонии, куда не могли проникнуть вражеские отряды. Мы разметали шеренгу саксов, убили их вождя и остатки разбитого отряда отогнали назад, на восток, но то, что Артур едва не погиб, здорово подпортило нам настроение. А посланец короля Бана, вождь по имени Блайддиг, окончательно расстроил нас.
– Теперь видишь, – сказал Артур Блайддигу, – почему я не могу уехать отсюда?
И он обвел рукой красно-белую мозаику осколков.
– Клятва есть клятва, – упрямо настаивал Блайддиг.
– Если Артур покинет Думнонию, – вмешался принц Герайнт, – она падет.
Герайнт был тугодумом, но прямым и честным человеком. Как племянник Утера, он мог претендовать на трон Думнонии, но никогда к этому не стремился и оставался верен Артуру, своему незаконнорожденному брату.
– Пусть лучше падет Думнония, чем Беноик, – проговорил Блайддиг, не обращая внимания на гневный ропот, который был ответом на его слова.
– Я дал клятву защищать Мордреда, – сказал Артур.
– Но прежде ты дал клятву защищать Беноик, – упорствовал Блайддиг. – Возьми ребенка с собой.
– Я должен сохранить Мордреду его королевство, – не сдавался Артур. – Если он уедет, королевство потеряет своего короля, лишится сердца, дающего жизнь. Мордред останется тут.
– А кто стремится отнять у него королевство? – сердито спросил Блайддиг. Этот вождь был крупным мужчиной, конечно, не таким, как Овейн, но с той же грубой, напористой силой. – Ты! – Он презрительно указал на Артура. – Если бы ты женился на Кайнвин, не было бы и войны. Если бы ты женился на Кайнвин, тогда не только Думнония, но и Гвент и Повис могли бы послать армии на помощь моему королю!
Вокруг раздались негодующие крики, люди повскакивали, вытаскивая мечи, но Артур гаркнул, и наступила тишина. Из едва затянувшейся раны по щеке Артура потекла струйка густой крови.
– Сколько времени сможет продержаться Беноик? – спросил он Блайддига.
Вождь нахмурился. Ясно было, что точного ответа у него нет.
– Месяцев шесть, – предположил он, – а может, и год. Франки, – продолжал Блайддиг, – напирают с востока, и у короля Бана нет сил отбиваться сразу от всех.
Его собственная армия под предводительством королевского военачальника Борса удерживала северную границу, а люди Артура, оставленные им перед отъездом, под предводительством Кулуха обороняли страну с юга.
Артур разглядывал свою карту с вкраплением красных и белых осколков.
– Три месяца, – произнес он, – три месяца, и я приеду. Если смогу. А пока, Блайддиг, я отправлю к вам отряд опытных, хороших воинов.
Блайддиг принялся было спорить, напирая на то, что клятва Артура означает его личное присутствие в Арморике, но Артур был тверд. Три месяца, сказал он, или вообще никогда. И Блайддигу пришлось согласиться.
Артур жестом приказал мне следовать за ним в прилегавший к залу крытый колоннадный дворик. Там стояли громадные чаны, вонявшие, как отхожее место, но Артур, казалось, не замечал этого зловония.
– Бог знает, Дерфель, – сказал он и осекся, заметив на моем лице изумление. Из того, что Артур по ошибке произнес имя христианского Бога, я понял, как он напряжен. – Боги знают, – тут же поправился Артур, – как я не хочу расставаться с тобой. Но я должен послать того, кто сумеет сломать стену щитов. Я вынужден выбрать тебя.
– Лорд принц… – начал я.
– Не называй меня принцем, – сердито перебил он. – Я не принц. И не спорь со мной. Все нынче спорят со мной. Все, кроме меня, знают, как выиграть войну. Мелвас крикливо просит людей, Тевдрик тянет меня на север, Кай твердит, что ему нужна еще сотня копий, а теперь и Бан требует меня к себе! Если бы он тратил больше денег на свою армию и поменьше на поэтов, то не оказался бы сейчас в беде!
– Поэты?
– Инис-Требс – рай для поэтов. – Он произнес название островной столицы Бана так, будто говорил о какой-то клоаке. – Поэты! Нам нужны копьеносцы, а не поэты! – Он умолк и прислонился к колонне. Вид у него был очень усталый. – Я ничего не могу сделать, пока мы разделены войной. Если бы мне удалось поговорить с Кунегласом с глазу на глаз, все могло бы устроиться.
– Но Горфиддид… – робко заметил я.
– Да, пока жив Горфиддид, ничего не получится, – задумчиво произнес Артур и умолк.
Я знал, что он сейчас думает о Кайнвин и Гвиневере. Лунный луч скользнул сквозь прореху в крыше колоннады и посеребрил его жесткое костистое лицо. Артур закрыл глаза. Сейчас он наверняка корил себя за все, что сделано и чего переделать уже невозможно, за опрометчивый поступок, приведший к войне. Надо было заново строить разрушенный мир, и существовал только один человек, способный привести Британию к миру. Этим человеком был Артур. Он открыл глаза и поморщился.
– Что за странный запах? – наконец-то почувствовал он.
– Здесь отбеливают одежду, лорд, – объяснил я и показал на деревянные кадки, наполненные мочой и цыплячьим пометом: в этой жиже вымачивали полотно, чтобы получить тот белоснежный материал для плащей, которые так любил носить Артур.
В другое время Артур обрадовался бы тому, что в этом разрушенном Дурокобривисе идет живая работа, но сейчас он лишь пожал плечами и потрогал сочащуюся из раны на щеке тонкую струйку крови.
– Еще один шрам, – мрачно произнес он. – У меня их скоро будет столько же, сколько у тебя, Дерфель.
– Ты должен носить шлем, лорд, – заботливо сказал я.
– В шлеме головы не повернешь, – небрежно возразил он, потом оттолкнулся от колонны и привычным жестом велел мне следовать за ним. Мы двинулись вдоль колоннады. – Теперь слушай внимательно, Дерфель. Биться с франками то же, что драться с саксами. И те и другие – германцы, разве что франки обожают метать дротики. Поэтому, как только они начнут атаковать, пригибай голову. А все остальное как обычно – стена щитов против стены щитов. Они сильные бойцы, но слишком много пьют, и оттого их нетрудно перехитрить. Вот почему я посылаю тебя. Ты молод, но уже умеешь думать, а это редкость среди наших вояк. У них все просто: пей побольше и руби покрепче. Но так никто войн не выигрывает. – Он утомленно потряс головой и постарался скрыть зевок. – Прости меня, Дерфель, устал. Я знаю, что на самом деле Бану никакая опасность не грозит. Бан слишком легко впадает в панику. – Артур кисло улыбнулся. – Но потеря Инис-Требса будет для него действительно страшным ударом. Это разобьет его сердце, и я вечно буду жить с этой виной, лежащей на мне. Ты можешь смело доверять Кулуху, он хороший парень. И Борс способный.
– Но вероломный, – раздался из полутьмы голос Саграмора, который не отлучался от Артура, охраняя его.
– Ты несправедлив, – сказал Артур.
– Вероломный, – настаивал Саграмор, – потому что он человек Ланселота.
Артур пожал плечами.
– Ланселот и вправду человек нелегкий, – признал он. – Будучи наследником Бана, он норовит все сделать так, как ему нравится. Но ведь и я тоже это люблю. – Он улыбнулся и глянул на меня. – Ты, кажется, умеешь писать, Дерфель?
– Да, лорд, – сказал я.
Мы прошли мимо Саграмора, который стоял в тени, не шелохнувшись и не сводя глаз с Артура. Из-под ног нырнула кошка, летучие мыши кружили над задымленным фронтоном большого дома. Я попытался представить это зловонное, грязное место наполненным чванными римлянами и освещенным масляными лампами, но не смог.
– Ты должен будешь подробно писать мне обо всем, что происходит, – приказал Артур, – иначе мне придется полагаться на слишком живое воображение Бана. А как твоя женщина?
– Моя женщина? – Я опешил. В первый момент мне показалось, что он спрашивает о Канне, сакской рабыне, которая жила у меня и чей говор чуть отличался от языка саксов, родной речи моей матери, но тут же сообразил, что Артур имеет в виду Линет. – Я не слыхал о ней, лорд.
– И даже не желаешь ничего узнать?
Он метнул в мою сторону мимолетную насмешливую улыбку, а потом вздохнул. Линет была при Гвиневере, которая отправилась в далекую Дурноварию, чтобы поселиться в старом зимнем замке Утера. Гвиневере вовсе не хотелось покидать уютный новый дворец рядом с Кар-Кадарном, но Артур настоял, желая укрыть ее подальше от частых и опасных набегов вражеских отрядов.
– Сэнсам говорил мне, что Гвиневера и ее дамы поклоняются Исиде, – как бы между прочим заметил Артур.
– Кому? – переспросил я.
– Справедливый вопрос, – улыбнулся Артур. – Исида – чужеземная богиня, Дерфель, требующая своих обрядов и мистерий. Мне кажется, что это имеет какую-то связь с луной. По крайней мере, так утверждает Сэнсам. Я не думаю, что он знает это наверняка, но без конца твердит, что я обязан запретить этот культ, покончить с ним. Он считает, что таинства Исиды вредны, но, когда я спросил, в чем состоит этот вред, он так и не смог объяснить. Или не захотел. Ты ничего не слыхал?
– Ничего, лорд.
– Конечно, если Гвиневера находит утешение в Исиде, – задумчиво произнес Артур, – то, уверен, в этом культе нет ничего плохого. Но не Исида волнует меня, Дерфель. Я много обещал Гвиневере и ничего пока не сделал. Хотел вернуть трон ее отцу, но оказалось, что на это нужно больше времени и сил, чем я думал.
– Ты не хочешь воевать с Диурнахом? – спросил я осторожно.
– Он всего лишь человек, Дерфель, и тоже может быть убит. Когда-нибудь мы сделаем это. – Он зашагал к дому. – Ты пойдешь на юг. Я не могу дать тебе больше шестидесяти человек. Знаю, этого недостаточно, но, если Бан на самом деле в беде, ты присоединишься к Кулуху и станешь под его руку. Может, ты сможешь пройти через Дурноварию? Пришли тогда весточку о моей дорогой Гвиневере.
– Да, лорд, – сказал я.
– Я дам тебе подарок для нее. Вот хотя бы это ожерелье с драгоценными камнями, что носил сакс-военачальник. Ты думаешь, оно понравится ей?
Он с тревогой смотрел на меня.
– Любой женщине понравится, – уверенно ответил я.
Ожерелье было тяжелое, грубой работы, но все же красивое, кованное из массивных золотых пластин, усеянных играющими на солнце камнями.
– Отлично! Отнесешь его в Дурноварию вместо меня, Дерфель, а затем отправляйся в Беноик и выручи Бана.
– Если смогу, – мрачно сказал я.
– Если сможешь, – эхом откликнулся Артур. – Успокой мою совесть, – тихо добавил он и отбросил ногой осколок мозаики, который напугал кошку, выгнувшую спину и злобно зашипевшую. – Три года назад, – промолвил он грустно, – все казалось таким простым и ясным. Но вот появилась Гвиневера… – Артур не договорил.
На следующий день с шестьюдесятью воинами я отправился на юг.

* * * 

– Он отправил тебя шпионить за мной? – спросила Гвиневера со змеиной улыбкой.
– Нет, леди.
– Наш дорогой Дерфель, – насмешливо произнесла она, – так похож на моего мужа.
Это меня удивило.
– Да?
– Да, Дерфель, именно так. Только он гораздо умнее. Тебе нравится это место?
Она небрежно махнула рукой в сторону внутреннего двора.
– Красиво, – сказал я.
Вилла в Дурноварии, конечно, была выстроена римлянами, но приспособлена под зимний дворец Утера. Гвиневера привела старый полуразрушенный дом в порядок, и он приобрел почти прежний блеск. Внутренний двор, как и в Дурокобривисе, окружала колоннада, но здесь в крыше не было ни единой щели, а колонны аккуратно побелены известью. На стенах повторялся рисунок родового символа Гвиневеры – в округлых медальонах бежал олень-самец, увенчанный полумесяцем. Олень был королевским символом ее отца, а уж она добавила к нему серебряный полумесяц. Между грядками с белыми розами в узких мозаичных желобках бежали пузырящиеся ручейки. На жердях сидели два охотничьих сокола, и их головы в кожаных чехлах медленно поворачивались за нами, идущими вдоль колоннады. Между колоннами стояли статуи обнаженных мужчин и женщин, а на цоколях покоились бронзовые головы, увитые гирляндами цветов. Тяжелое ожерелье вождя саксов, дар Артура, висело на шее одной из статуй. Гвиневера перебрала пальцами звенья ожерелья и нахмурилась.
– Грубая работа, верно? – обратилась она ко мне.
– Принц Артур считает, что оно красивое, леди, и достойно тебя.
– Милый Артур, – легкомысленно улыбнулась она и, сняв со статуи ожерелье, накинула его на бронзовую голову. – Ему идет. Назову его Горфиддидом. Похож он на Горфиддида, как ты думаешь?
– Похож, леди, – кивнул я.
Бюст и впрямь напоминал суровое, застывшее лицо Горфиддида.
– Горфиддид – скотина! – с ненавистью произнесла Гвиневера. – Он пытался взять мою невинность.
– Вот как? – Меня смутила такая откровенность.
– Пытался, да не удалось, – твердо сказала она. – Он был пьян. Всю меня обслюнявил. Даже здесь все слиплось.
Она провела ладонью по грудям. На ней была белая полотняная сорочка, ниспадавшая с плеч до щиколоток крупными прямыми складками. Полотно было настолько тонким, что я мучительно отводил глаза, чтобы не пялиться на ее почти обнаженное тело. На шее Гвиневеры поблескивала золотая фигурка увенчанного полумесяцем оленя, в ушах мерцали янтарные капли, утопленные в золото, левую руку тяжелило массивное золотое кольцо с вырезанным символом Артура – медведем.
– Слюни, одни только слюни, – брезгливо скривилась она. – А потом, когда Горфиддид отстал, точнее сказать, оставил свои попытки, он разнюнился и обещал сделать меня королевой, самой богатой королевой в Британии. В ответ я пошла к Иорвету и просила его заклясть меня от нежеланного любовника. Конечно же, я не сказала друиду, что это был король, хотя он и так сделал бы для меня все за одну только улыбку. Друид дал мне амулет, я зарыла его и заставила своего отца открыть Горфиддиду, что это смертельный амулет против дочери человека, который попытается изнасиловать меня. Горфиддид сразу понял, кого я имела в виду. Он до безумия любил свою вялую малышку Кайнвин, потому теперь бежал от меня, как от огня. – Она рассмеялась. – Мужчины такие дураки!
– Но только не принц Артур, – поспешно заметил я, сознательно назвав своего повелителя принцем, как требовала Гвиневера.
– Когда дело касается драгоценностей, он так же глуп, как и остальные, – едко усмехнулась Гвиневера и спросила, не послал ли меня Артур приглядывать за ней.
Мы были одни. Начальник стражи принцессы Ланваль хотел было расставить во внутреннем дворе своих людей, но Гвиневера прогнала всех.
– Пусть почешут языки насчет нас, – весело рассмеялась она, но тут же нахмурилась. – Иногда мне кажется, что Ланвалю приказано шпионить за мной.
– Ланваль просто охраняет тебя, леди, – сказал я, – ведь твоя безопасность – это счастье и спокойствие Артура, а от него зависит спокойствие королевства.
– Очень мило, Дерфель. Мне это нравится, – произнесла она чуть насмешливо.
Мы все еще продолжали прогуливаться вдоль колоннады. Чаши с мокнущими в воде лепестками роз распространяли свежий аромат, приятная тень скрывала нас от палящих лучей солнца.
– Хочешь увидеть Линет? – вдруг спросила принцесса.
– Не уверен, что она захочет видеть меня.
– Может, и нет. Но ты ведь не женат, верно?
– Нет, леди, мы никогда не женимся.
– Тогда это не важно, правда?
Я не понял ее туманных слов, но переспросить не решился.
– А я хотела видеть тебя, Дерфель, – серьезно сказала Гвиневера.
– Ты льстишь мне, леди, – смутился я.
– Ты становишься все милее и забавнее! – Она даже захлопала в ладоши, потом наморщила носик. – Скажи мне, Дерфель, ты когда-нибудь моешься?
Я вспыхнул:
– Да, леди.
– Ты воняешь кожей, кровью, потом и дорожной пылью. Это, должно быть, считается приятным запахом, но только не сейчас. Слишком жарко. Хочешь, мои дамы приготовят тебе все для купания? Мы делаем это так, как когда-то римляне. Здорово потеешь и сильно скоблишься. Довольно утомительное занятие.
Я осторожно отступил на шаг.
– Может, я схожу на речку, леди?
– Но я хочу видеть тебя! – сказала она, шагнула ко мне и даже взяла меня за руку. – Расскажи о Нимуэ.
– Нимуэ? – Я растерялся.
– Она на самом деле умеет творить волшебство? – с жадным любопытством проговорила Гвиневера.
Принцесса была одного роста со мной, и ее лицо, красивое, скуластое, оказалось совсем рядом. Эта близость к Гвиневере вызывала смятение чувств, возбуждала, как пьянящее питье Митры. Ее рыжие волосы пахли духами, а пугающие зеленые глаза были подведены смолой и от этого казались еще больше.
– Так умеет она творить волшебство? – настойчиво спрашивала принцесса.
– Думаю, да.
– Думаешь! – Она разочарованно отпрянула от меня. – Только думаешь?
Шрам на моей левой руке начал пульсировать, и я только растерянно моргал.
Гвиневера расхохоталась.
– Скажи мне правду, Дерфель. Я хочу знать! – Она опять вложила свою руку в мою и повлекла меня в густую тень под аркадой. – Этот ужасный Сэнсам пытается сделать нас христианами, но я не желаю! Он хочет, чтобы мы все время чувствовали себя виноватыми, а я твержу ему, что мне не за что виниться. Но христиане набирают силу. Они уже строят здесь церковь! И это еще не все. Пошли! – Она резко повернулась и хлопнула в ладоши. Во внутренний двор вбежали рабы, и Гвиневера приказала принести ей плащ и привести собак. – Я кое-что покажу тебе, Дерфель, чтобы ты своими глазами увидел, что делает с нашим королевством этот скверный маленький епископ.
Она накинула на тонкую полотняную сорочку розовато-лиловый шерстяной плащ, взяла в руку связанные узлом поводки шотландских борзых, вываливших между острыми зубами длинные, дышащие паром языки. Ворота виллы были широко открыты, и в сопровождении двух рабов и окружающих нас стражников мы двинулись по главной улице Дурноварии, вымощенной широкими каменными плитами. По сточным канавкам вдоль улицы в бегущую за городом реку текли быстрые дождевые воды. Лавки с распахнутыми широкими окнами ломились от товаров – обуви, мясных туш, соли, гончарной утвари. Некоторые дома лежали в развалинах, но большая часть была отремонтирована, может быть, из-за присутствия в городе Мордреда, а может, и Гвиневера принесла сюда жажду нового расцвета. К нам сползались на жутких обрубках нищие, которые, рискуя получить удар тупым концом копья, жадно расхватывали кидаемые рабами Гвиневеры медные монетки. Сама Гвиневера с переливающимися на солнце, развевающимися рыжими волосами стремительно шагала по склону холма, словно и не замечая взволнованной суеты, которую вызывало ее появление.
– Видишь тот дом? – Гвиневера указала на красивое двухэтажное здание на северной стороне улицы. – Там живет Набур и испражняется наш маленький король. – Она презрительно повела плечами. – Мордред ужасно неприятный ребенок. Он хромает и ни на секунду не умолкает. Вот. Слышишь?
Я и в самом деле услышал детские вопли, но не уверен, был ли это Мордред.
– Теперь идем туда.
Гвиневера стала продираться сквозь густую толпу людей, стоявших по обе стороны улицы и жадно глазевших на нее. А она уже перебралась через наваленную у самого дома Набура кучу битого кирпича.
Я последовал за нею и оказался около разрушенного здания, вернее, перед вновь возводимым на этих руинах домом. Развалины когда-то были римским храмом.
– Здесь люди поклонялись Меркурию, – сказала Гвиневера, – а теперь у нас будет на этом месте святилище мертвого плотника. Но, скажи мне, как сможет мертвый плотник даровать нам хороший урожай?
Эти последние слова, обращенные как бы ко мне, были сказаны достаточно громко, чтобы их услышала дюжина христиан, трудившихся над возведением новой церкви. Одни из них укладывали камни, другие обтесывали дверные косяки, остальные разбирали старые стены на строительный материал для возводимого здания.
– Если вам так уж надо устроить лачугу для вашего плотника, – повысила голос Гвиневера, – почему бы просто не вселиться в старое здание? Этот же вопрос я задала Сэнсаму, но он твердит, что его драгоценные христиане, видишь ли, не могут дышать тем же воздухом, какой вдыхали язычники. И ради этого они рушат изысканное старое и возводят новое уродливое здание из обломков! – Она плюнула в пыль, чтобы отвратить от себя зло. – Он говорит, что церковь строят для Мордреда! Ты можешь в это поверить? Он намеревается из калеки-ребенка сделать нытика-христианина и сооружает это уродство, чтобы здесь совершить свое гнусное дело.
– Дорогая леди! – Епископ Сэнсам неожиданно появился из-за возводимой стены, которая и впрямь была сложена кое-как и выглядела уродливой по сравнению с аккуратной кладкой римского храма. Сэнсам был в черном одеянии, которое, как и его волосы, стало белым от каменной пыли. – Ты оказываешь нам великую честь своим милостивым присутствием, высокородная леди, – говорил он, низко кланяясь.
– Ни милости, ни чести, червь! – надменно произнесла Гвиневера. – Я пришла показать Дерфелю, какое разорение ты здесь устроил. Как ты смеешь строить это здесь? – Она метнула руку в сторону возводимой церкви. – Ваша постройка некраше коровьего навеса!
– Наш возлюбленный Господь явился на свет в хлеву, леди, и я рад, что наша скромная церковь напоминает вам его.
Он опять поклонился ей. Несколько каменщиков собрались поодаль и затянули одну из своих святых песен, желая очиститься от гибельной близости с язычниками.
– И песни ваши звучат как скотское мычание, – брезгливо поморщилась Гвиневера. Она оттолкнула священника и прошла мимо него к деревянной хижине, притулившейся у каменной стены дома Набура. Собак принцесса спустила с поводка, и они засновали по стройке. – Где та статуя, Сэнсам? – кинула она через плечо, открывая ногой скрипучую дверь хижины.
– Я пытался сохранить статую для тебя, милостивая леди, но, увы, Господь повелел расплавить ее. На нужды бедных.
Она гневно развернулась и уставилась на епископа.
– Бронза? Какая польза бедным от бронзы? Они ее едят? – Гвиневера посмотрела на меня. – Статуя Меркурия, Дерфель, размером с высокого человека и великолепно исполненная. Красивая! Римская работа, а не рукоделие бриттов. Но теперь она исчезла навсегда, расплавленная в христианской печи, потому что твои люди, – она с отвращением поглядела на Сэнсама, – твои люди не выносят красоты. Вы боитесь ее. Вы подобны бессмысленным личинкам, подтачивающим дерево и даже не понимающим, что творят.
Она нырнула в хижину, куда Сэнсам, наверное, сваливал все ценное, что находил в римском храме. Гвиневера вновь возникла в двери с маленькой каменной статуэткой, которую сунула в руки одному из стражников.
– Немного, – разочарованно произнесла она, – но, по крайней мере, хоть это спасено от личинки-плотника, рожденного под коровьим навесом.
Сэнсам, продолжавший, несмотря на все ее оскорбления, улыбаться, принялся выспрашивать у меня, как идут бои на севере.
– Мы выигрываем. Медленно, но выигрываем, – сказал я.
– Передай моему лорду, принцу Артуру, что я молюсь за него.
– Молись за его врагов, жаба, – зло прошипела Гвиневера, – и, может быть, мы победим быстрее. – Она взглянула на двух своих собак, которые мочились на стены новой церкви. – В прошлом месяце Кадви совершил набег на наши земли, – сказала она мне, – и подошел совсем близко.
– Благодарение Богу, нас пощадили, – вмешался епископ Сэнсам.
– Но не благодаря тебе, жалкий червь, – гневно произнесла Гвиневера. – Христиане разбежались. Подхватили полы своих плащей и умчались подальше на восток. А Ланваль с оставшимися, слава богам, отбросил Кадви. – Она плюнула в сторону новой церкви. – Придет время, Дерфель, – уверенно сказала она, – и мы избавимся от всех врагов. А когда это произойдет, я снесу этот коровий навес и построю храм, подходящий для настоящего бога.
– Для Исиды? – ехидно спросил Сэнсам.
– Остерегись, жаба, – предупредила его Гвиневера, – потому что моя богиня как-нибудь ночью может взять твою душу себе на потеху. Хотя вряд ли твоя жалкая душонка кому-нибудь и на что-нибудь сгодится. Идем, Дерфель.
Она подхватила поводки своих шотландских борзых, и мы зашагали назад вверх по холму. Гвиневера тряслась от гнева.
– Ты видел, что он делает? Разрушает старое! Почему? Да только тогда он и сможет подсунуть нам свою уродливую, некрасивую веру. Почему он не может оставить в покое все прежнее? Нам ведь все равно, если какие-то дуралеи хотят поклоняться плотнику, тогда почему его заботит, кому поклоняемся мы? Чем больше богов, тем лучше, вот что я тебе скажу. Зачем оскорблять одних богов, чтобы возвеличивать других, своих собственных? Нет в этом никакого смысла.
– Кто такая Исида? – спросил я, когда мы подошли к воротам ее виллы.
Она метнула на меня лукавый взгляд:
– Я, кажется, слышу голос своего дорогого мужа?
– Да, – кивнул я.
Она засмеялась:
– Отлично, Дерфель. Правда всегда приятна. Значит, Артур беспокоится из-за моей богини?
– Он беспокоится, – сказал я, – потому что Сэнсам тревожит его историями о неких таинствах.
Едва заметным движением плеч она скинула на пол внутреннего двора плащ, который поспешно подобрали рабы.
– Передай Артуру, – сказала она, – что ему не о чем беспокоиться. Он сомневается в моей любви?
– Он обожает тебя, – мягко сказал я.
– А я его. – Она улыбнулась мне. – Скажи ему это, Дерфель.
– Скажу, леди.
– И попроси не волноваться насчет Исиды. – Она нервно схватила меня за руку. – Пошли. – И, перепрыгивая через канавки с водой, она потащила меня к маленькой двери в дальнем конце аркады. – Это, – Гвиневера резким толчком распахнула дверь, – святилище Исиды, которая так беспокоит моего дорогого лорда.
Я колебался.
– Мужчинам дозволяется входить?
– Днем – да. Ночью – нет.
Она проскользнула в дверь и приподняла шерстяную занавеску. Я последовал за ней и оказался в темной комнате.
– Стой там, где стоишь, – остановила она меня.
Я уже подумал, что начал исполнять какие-то ритуалы поклонения богине Исиде, но, как только мои глаза привыкли к темноте, обнаружил, что стою на краешке утопленного в пол бассейна с водой и Гвиневера просто остерегла меня от падения. Единственный свет проникал в святилище через полуоткрытую дверь, но тут я увидел, как Гвиневера сдергивает со стен небольшие черные полотнища. За ними оказались плотно притворенные ставни. Гвиневера рывком распахнула их, и на нас буквально обрушился головокружительный поток света.
– Здесь, – сказала она, встав спиной к большому арочному окну, – и спрятаны таинства!
Она, конечно же, насмехалась над россказнями Сэнсама, но комната, сплошь черная, и впрямь казалась таинственной. Пол был выложен черным камнем, стены и арочный потолок выкрашены черной краской. В центре черного пола застыл мелкий бассейн с черной водой, а за ним высился черный каменный трон.
– Ну, что ты об этом думаешь, Дерфель? – спросила меня Гвиневера.
– Я не вижу никакой богини, – пробормотал я, ища глазами статую Исиды.
– Она приходит вместе с луной, – глухо сказала Гвиневера, и я попытался вообразить полную луну, проникающую сквозь окно, ныряющую в бассейн и дрожащую на черных стенах. – Расскажи мне о Нимуэ, – приказала Гвиневера, – а я расскажу тебе об Исиде.
– Нимуэ – жрица Мерлина, – сказал я, и голос мой усилила гулкая пустота. – Она изучает и перенимает его секреты.
– Какие секреты?
– Секреты древних богов, леди.
Она нахмурилась:
– Но как он открывает эти секреты? Я думала, что прежние друиды ничего не записывали. Им было запрещено писать, верно?
– Именно так, леди, но Мерлин все равно ищет их забытые знания.
Гвиневера кивнула:
– Я слыхала, что мы утеряли какое-то главное знание. И Мерлин собирается его найти? Прекрасно! Это, может быть, поставит на место жуткую жабу Сэнсама.
Она повернулась к окну и смотрела теперь поверх черепичных и тростниковых крыш Дурноварии, широкого полукруга амфитеатра, крепостного вала, покрытого дерном, в сторону высившихся на горизонте массивных земляных стен Май-Дана. Там, вдали, в голубом небе собирались белые купы облаков. Но меня заставил замереть, перехватил дыхание солнечный свет, лившийся сквозь прозрачную сорочку Гвиневеры и словно бы обнажавший неподвижную супругу моего лорда, эту принцессу Хенис-Вирена. Кровь шумела у меня в ушах, и в этот момент я люто завидовал, нет, ревновал ее к своему повелителю. Осознавала ли Гвиневера коварство солнечного света? Вряд ли, но, может, я и ошибался. Она стояла спиной ко мне и вдруг резко полуобернулась:
– Линет волшебница?
– Нет, леди, – хрипло сказал я.
– Но она ведь училась вместе с Нимуэ?
– Нет, – помотал я головой. – Ей никогда не было позволено входить в комнаты Мерлина. Да ей это было и неинтересно.
– Но ты-то бывал в комнатах Мерлина?
– Только два раза, – сказал я.
Мне видны были ее груди, и я опустил глаза, но взгляд мой упал в черную воду бассейна, которая зеркально отражала ее всю и добавляла какой-то глянец знойной тайны этому гибкому, длинному телу. Наступила тяжкая тишина. Мне вдруг пришло в голову, что Линет могла уверять Гвиневеру, что знает какое-то волшебство Мерлина, и я невольно разоблачил ее.
– Может быть, – пробормотал я, – Линет знает больше, чем говорила мне?
Гвиневера пожала плечами и отвернулась. Я опять поднял взгляд.
– Но ты считаешь, что Нимуэ искуснее Линет? – спросила она.
– Без сомнения, леди.
– Я дважды просила Нимуэ прийти сюда, – недовольно проговорила Гвиневера, – и дважды она отказывалась. Как мне заставить ее прийти?
– Лучший способ заставить Нимуэ что-то сделать – запретить ей делать это, – сказал я.
В комнате опять повисла тишина, и звуки города показались особенно громкими. Доносились крики разносчиков, слышался стук тележных колес по каменным мостовым, раздавался лай собак, гремели в соседней кухне горшки. Но это как бы не нарушало возникшей тишины.
– Когда-нибудь, – нарушила молчание Гвиневера, – я выстрою тут храм Исиды. – Она указала на крепостные валы Май-Дана, которые врезались в небо далеко на юге. – Это священное место?
– Очень.
– Хорошо. – Она вновь повернулась ко мне. Солнце плавало в ее рыжих волосах, матово блестело на ее гладкой коже под белой сорочкой. – Я не собираюсь заниматься детскими играми, Дерфель, пытаясь предугадать действия Нимуэ. Хочу, чтобы она была тут. Мне нужна могущественная жрица. Мне необходима наследница древних богов, если я собираюсь бороться с этой личинкой Сэнсамом. Мне нужна Нимуэ, Дерфель. Поэтому ради любви, которую ты питаешь к Артуру, открой мне, чем можно привлечь ее сюда? Расскажи мне это, и я поведаю тебе, почему поклоняюсь Исиде.
Я помолчал, прикидывая, чем можно завлечь Нимуэ.
– Пообещай, – наконец вымолвил я, – что Артур отдаст ей Гундлеуса, если она подчинится тебе. Но прежде удостоверься, что он сдержит свое слово, – осторожно добавил я.
– Спасибо, Дерфель. – Она улыбнулась, отошла от окна и уселась на черный каменный трон. – Исида, – начала она, – богиня женщин, а трон – ее символ. Мужчина может сидеть даже на королевском троне, но Исида сумеет разглядеть, что он за мужчина. Поэтому я поклоняюсь ей.
Я почувствовал неясный намек на измену в ее словах.
– Трон этого королевства, леди, – повторил я частое высказывание Артура, – уже занят Мордредом.
Гвиневера словно бы отбросила это утверждение презрительной усмешкой:
– Мордред не может усидеть и на ночном горшке! Мордред – калека! Мордред – капризный ребенок, который уже почуял власть, как похотливый боров чует борозду, оставленную свиньей. – Ее голос звучал как удар плети. – И с каких это пор, Дерфель, трон передается от отца к сыну? Никогда прежде этого не было! Власть брал лучший мужчина племени, именно так должно быть и в наши дни. – Она умолкла и закрыла глаза, будто пожалела о своей вспышке. – Ты друг моего мужа? – спросила она через некоторое время, широко раскрыв глаза.
– Ты это знаешь, леди.
– Тогда ты и я – друзья, Дерфель. Мы заодно, потому что оба любим Артура. И разве ты на самом деле думаешь, Дерфель Кадарн, что Мордред станет лучшим королем, чем Артур?
Я колебался, потому что Гвиневера склоняла меня к измене, но в этом священном для нее месте она могла требовать честного ответа, и я сказал правду:
– Принц Артур был бы лучшим королем, леди.
– Отлично! – Она улыбнулась мне. – Поэтому скажи Артуру, что ему нечего опасаться, он только выиграет от моего поклонения Исиде. Скажи ему, что я делаю это ради его будущего и, что бы ни происходило в этой комнате, повредить это ему не может. Достаточно ясно?
– Я скажу ему, леди.
Она долгое время глядела мне прямо в глаза. Я стоял по-солдатски прямо, полы моего плаща касались черного пола, Хьюэлбейн замер на боку, а моя борода золотилась в солнечных лучах, заливавших святилище.
– Мы выиграем войну? – спросила Гвиневера.
– Да, леди.
Она улыбнулась моей уверенности:
– Объясни.
– Гвент, как скала, стоит на севере Думнонии, – начал я. – Саксы, как и мы, бритты, воюют между собой, потому они никогда не смогут объединиться против нас. Гундлеус Силурский нерешителен. Он боится еще одного поражения. Кадви – слизняк, которого мы раздавим, как только развяжемся с остальными. Горфиддид умеет воевать, но не способен командовать армиями. И наконец, леди, у нас есть принц Артур.
– Хорошо, – опять сказала она и снова встала так, что солнце пронзило ее тонкую сорочку. – Тебе надо идти, Дерфель. Ты видел достаточно.
Я вспыхнул, а она рассмеялась.
– И заверни на речку! – прокричала она, когда я откинул занавеску и взялся за ручку двери. – Ты воняешь, как сакс!
Я отыскал речку, помылся, а затем повел своих людей на юг, к морю.

* * * 

Не люблю море. Оно холодное и коварное, его серые перекатывающиеся холмы бесконечно бегут к нам с далекого запада, где каждый день умирает солнце. Где-то за пустынным горизонтом, рассказывали мне моряки, лежит сказочная страна Лионесс, но никто не видел ее, или, по крайней мере, никто оттуда не возвращался, поэтому всем несчастным морякам она кажется благословенным раем. Земля земных радостей, где нет войны, голода, нет этих бугорчатых валов с белыми шапками пены, которые так безжалостно кидают и переворачивают наши утлые деревянные суденышки. Берег Думнонии был таким зеленым! Я и не представлял, как сильно люблю эти места, пока не покинул их в первый раз.
Мы плыли на трех кораблях, на веслах сидели рабы. Но стоило выйти из устья реки, как налетел западный ветер. Рабы подняли весла, и рваные паруса понесли по воде наши неуклюжие суда, оставляющие позади витые белые буруны. Многих из моих людей мутило. Они были молоды, гораздо моложе меня, потому что война – все же игра для мальчишек. Однако были в нашем отряде и те, что постарше. Кавану, моему помощнику, было лет сорок. Этот мрачный ирландец с седеющей бородой и иссеченным шрамами лицом служил у короля Утера, а сейчас вовсе не считал странным, что находится под командой человека, раза в два моложе его. Он называл меня лордом, веря, что я наследник Мерлина, коли прибыл с Тора. Артур приставил ко мне Кавана на всякий случай, если вдруг мой авторитет среди воинов окажется таким же небольшим, как мои года. Но, не лукавя, могу утверждать, что у меня никогда не было особенных затруднений в командовании людьми. Говоришь солдатам, что они должны делать, и сам делаешь то же самое; наказываешь, если они не исполняют приказа, а в случае победы хорошо награждаешь. Мои копьеносцы, все как один, были добровольцами. Они отправились в Беноик не потому, что очень хотели служить мне, а скорее потому, что надеялись на большую добычу и славу. Мы путешествовали без женщин, слуг и лошадей. Я даровал Канне свободу и отослал на Тор, рассчитывая, что Нимуэ позаботится о ней, но сомневался, что когда-нибудь вновь увижу мою маленькую рабыню. Она довольно скоро найдет себе мужа, а я тем временем обрету свою новую Британию – далекую Бретань – и увижу сказочную красоту Инис-Требса.
Блайддиг, вождь, посланный Баном, шел с нами. Он ворчал что-то по поводу моей молодости, но после того, как Каван рявкнул, что я убил больше людей, чем сам Блайддиг, вождь держал свое недовольство при себе. Он, правда, продолжал жаловаться, что нас слишком мало. Франки, твердил он, жадны до новых земель, хорошо вооружены и многочисленны. Две сотни людей, утверждал Блайддиг, еще могли бы что-то значить, но шесть десятков – просто насмешка.
В первую же ночь мы встали на якорь в островной бухте. Морские волны ревели и проносились мимо узкого устья бухты, а на берегу несколько оборванцев что-то угрожающе кричали нам и пускали стрелы, но они не долетали до кораблей. Капитан нашего корабля опасался, что приближается шторм, и принес в жертву козленка, которого взяли на борт именно на этот случай. Он окропил кровью умирающего животного палубу корабля, и к утру ветер утих, хотя взамен на море опустился густой туман. Ни один капитан корабля не стал бы выходить в море при таком тумане, поэтому мы ждали еще сутки и лишь на следующее утро, когда небо прояснилось, поплыли на юг. Это был длинный день. Мы миновали несколько гряд ужасных камней, на которых виднелись скелеты разбитых кораблей, и только к вечеру благодаря небольшому ветру и приливу, помогавшим нашим усталым гребцам, заскользили по ровной глади к широкой реке. Сопровождаемые сулящими удачу лебедями, мы вытянули наше судно на берег. Неподалеку был форт. На берег вышли вооруженные люди, они окликнули нас. Блайддиг прокричал, что мы друзья. Люди в ответ приветствовали нас на языке бриттов. Заходящее солнце золотило речные перекаты. Здесь пахло рыбой, солью и дегтем. Рядом с перевернутыми рыбачьими лодками на кольях висели черные сети. Под огромными сковородами с солью пылали костры. Собаки, опасливо отскакивая от набегавших волн, облаивали нас. Дети кучками собирались около хижин и глазели, как мы шлепаем по воде к берегу.
Я шел первым, неся перевернутый щит с символом Артура – медведем. Когда я достиг линии прибрежных тростников, то воткнул копье тупым концом в вязкий ил и произнес молитву Белу, моему покровителю, и богу моря Манавидану, чтобы они когда-нибудь привели меня из Арморики обратно к моему лорду Артуру в благословенную Британию.
А потом мы отправились на войну.

Глава 2

Слыхал я, будто ни один город, даже Рим или Иерусалим, не был так красив, как Инис-Требс. И может быть, это на самом деле правда, потому что я, хотя и не бывал в тех, других городах, видел Инис-Требс. О, это чудесный, удивительный город, самое красивое место, какое я когда-либо знал. Он был построен на круглом гранитном острове, плавающем в широком и мелком заливе. Когда вокруг бушевал ветер, вспенивая воду, в Инис-Требсе было тихо и спокойно. Летом воздух в заливе дрожал от жара, но в столице Беноика стояла постоянная прохлада. Гвиневера наверняка полюбила бы Инис-Требс, потому что здесь ценилось и сохранялось все старое и не было позволено уродливому торжествовать над прекрасным.
Римляне конечно же побывали в Инис-Требсе, но они построили здесь всего лишь две-три виллы на вершине холма. Виллы все еще стояли. Король Бан и королева Элейна достроили их, соединили воедино и, привезя с материка остатки других римских строений – колонны, подиумы, мозаику и статуи, – превратили странное строение в грандиозный дворец, венчавший вершину острова. Он стоял полный света, с белыми занавесками, вспухающими от малейшего дуновения прилетевшего с моря ветра.
Легче всего на остров можно было подплыть на лодке. Была здесь и насыпная дорога, но она при каждом высоком приливе исчезала под водой, а во время отлива становилась коварной из-за сыпучих песков. Насыпную дорогу выделяли ряды ивовых кольев, однако приливы постоянно смывали эти отметины. Только глупец отваживался пройти здесь без помощи местного жителя, умеющего провести через вязкие, всасывающиеся в землю пески и неожиданно возникающие трещины. При отливах Инис-Требс словно рождался из моря, возвышаясь над диким пространством рябых, изрезанных оврагами и испещренных неровными лужами песков. А когда начинался прилив и налетал сильный западный ветер, город походил на гигантский корабль, неустрашимо несущийся по бушующему морю.
Ниже дворца к гранитным склонам лепились, будто гнезда морских птиц, храмы, лавки, церкви, дома. Все они были сложены из камня, побелены известью и украшены резьбой; фасадами повернуты к вымощенной плитами дороге, а она, кружась, ступенями взбиралась к королевскому дворцу. По восточной стороне острова тянулась небольшая набережная, недалеко от нее находилась пристань для лодок, которые могли причаливать лишь в самую тишайшую погоду, поэтому мы высадились с наших кораблей западнее, в безопасном месте, откуда было не более одного дня ходьбы до города. За набережной открывалась небольшая гавань, скорее напоминавшая обширный бассейн, заполнявшийся приливной водой и отгороженный песчаными насыпями. Остров защищали и естественные обрывы гранитных скал, и возведенные каменные укрепления. За стенами Инис-Требса, в открытом мире, были несчастья, враги, кровь, бедность и болезни, а здесь – знания, музыка, поэзия и красота.
Мне не пришлось жить в самой островной столице короля Бана. Мы охраняли Инис-Требс с материка, отражали набеги франков на крестьянские земли Беноика. Но Блайддиг настоял, чтобы я встретился с королем, и меня провели по насыпной дороге через городские ворота, украшенные фигурой водяного с трезубцем, потом – вверх по крутой тропе к стоящему на вершине дворцу. Мои люди остались на материке, и я очень жалел, что они не смогут полюбоваться на все эти чудеса – резные ворота, крутые каменные ступени, ведущие то вверх, то вниз мимо храмов и торговых лавок, домов с балконами, на которых стоят вазы с цветами, статуй, источников с льющейся в мраморные чаши чистой водой. Блайддиг, идя рядом, беспрестанно ворчал, что устройство городских красот пожирает большие деньги, которые следовало бы потратить на прибрежную защиту, но я его не слушал, а с восхищением разглядывал открывавшиеся мне чудеса, за которые, уверен, стоило драться.
Блайддиг провел меня через последние, украшенные водяным ворота, и мы оказались во внутреннем дворе. Дворцовые сооружения, увитые плющом, занимали три стороны двора, а с четвертой сквозь череду белых арок открывался вид на море. У каждой двери стояли стражники в белых плащах, древки их копий были отполированы, а начищенные наконечники блестели на солнце.
– Они совсем беспомощны и бесполезны, – пробормотал Блайддиг, – и щенка не одолеют, только вид красивый.
Придворный в белой тоге встретил нас у двери дворца и повел сквозь длинный ряд комнат, каждая из которых казалась хранилищем сокровищ. Тут стояли алебастровые статуи и золотые чаши, один из залов был просто увешан зеркалами, и я обомлел, увидев себя умноженным в бесконечной дали. Бородатый, в грязном красновато-коричневом плаще, повторенный множество раз, я становился все меньше и меньше в гранящихся плоскостях зеркал. В следующей комнате, выкрашенной в белый цвет и наполненной ароматами цветов, играла на арфе прекрасная девушка. На ней была только короткая туника. Когда мы проходили мимо, она улыбнулась и продолжала играть. Груди ее золотились в солнечных лучах, короткие волосы были тоже пронизаны солнцем, а легкая улыбка казалась светлым бликом на лице.
– Не дворец, а прибежище шлюх, – бубнил Блайддиг. – Если бы еще в открытую, хоть какая-то польза была бы.
Одетый в тогу придворный распахнул створки последней двери и с поклоном ввел нас в просторный зал, окна которого открывались на сверкающее море.
– Лорд король, – склонился он перед единственным в зале человеком, – вот вождь Блайддиг и Дерфель, капитан из Думнонии.
Высокий худой человек с редеющими волосами и нервным лицом встал из-за стола, где он что-то писал на пергаменте. Легкий сквозняк шевелил листы, ворошил лежавшие в беспорядке перья, хозяин прижал кипу исписанных пергаментов рогом с чернилами и зеленым змеиным камнем.
– А, Блайддиг! – воскликнул король, двигаясь нам навстречу. – Ты, я вижу, вернулся. Хорошо, хорошо. Некоторые предпочитают не возвращаться. И корабли исчезают. Мы должны это обдумать. Может, нужны более крупные корабли, как ты считаешь? Или мы неправильно их строим? Я не уверен, что у нас есть настоящие мастера корабельного дела, хотя наши рыбаки уверяют, будто все отлично. Однако и некоторые из них пропадают. Загадка. – Король Бан приостановился и потер висок, оставив на нем чернильные пятна. – Не могу найти никакого решения, – задумчиво произнес он и уставился на меня. – Драйвель, так, кажется?
– Дерфель, лорд король, – сказал я, опускаясь на одно колено.
– Дерфель! – с неподдельным интересом произнес он. – Дерфель! Дайте подумать. Дерфель… Полагаю, что это имя что-то означает… А-а-а, вот что: «принадлежащий друиду». Так ты из друидов, Дерфель?
– Я воспитывался Мерлином, лорд.
– Да? В самом деле? Замечательно! Мы непременно должны поговорить. Как поживает мой дорогой Мерлин?
– Его никто не видел последние пять лет, лорд.
– Значит, он невидим! Ха! Я всегда полагал, что это одна из его удивительных шуток. И полезная, кстати. Надо попросить моих мудрецов обдумать это. Поднимись, поднимись. Не люблю, когда люди стоят передо мной на коленях. Я не Бог, во всяком случае, мне так кажется. – Король пристально разглядывал меня, пока я поднимался с колен. Лицо его постепенно омрачалось. – Ты похож на франка! – озадаченно произнес он.
– Я думнониец, лорд король, – гордо сказал я.
– Надеюсь, что это именно так. И ты тот думнониец, за которым следует сюда Артур, ведь так? – оживился он.
– Нет, лорд, – сказал я, – Артур окружен врагами. Он бьется за сохранение нашего королевства и поэтому послал меня с небольшим отрядом. Это все, что он может сейчас сделать, а я должен сообщать ему обо всем происходящем здесь, о том, чего нам не хватает и что требуется.
– Не хватает людей! – Голос Бана сорвался на визг. – Бог мой, это единственное, что требуется! Значит, ты привел всего лишь небольшой отряд? Точнее, сколько?
– Шестьдесят солдат, лорд.
Король Бан резко опустился на стул, выложенный слоновой костью.
– Шестьдесят! Я надеялся хотя бы на три сотни! И на самого Артура во главе их! Ты выглядишь слишком молодым для опытного воина и тем более капитана. – Он с сомнением поглядел на меня, и вдруг взгляд его просветлел. – Я правильно понял, что ты воспитанник Мерлина? Значит, умеешь писать?
– Да, лорд.
– И читать? – допытывался он.
– Да, лорд король.
– Видишь, Блайддиг! – торжествующе вскричал король, вскакивая со стула. – Некоторые воины умеют читать и писать! Это не унижает их, не низводит до положения писцов, женщин и поэтов, которых ты считаешь ничтожными. Ха! Грамотный воин. А ты, случаем, не пишешь стихов? – спросил он меня.
– Нет, лорд.
– Как печально. Мы – сообщество поэтов. Мы – братство! Мы называем себя филидами, а поэзия – наша страстная любовница. Могу сказать больше: она наше священное предназначение. Может быть, и ты вдохновишься? Иди за мной, грамотный Дерфель.
Бан, забыв обо всех бедах и отсутствующем Артуре, ринулся в другой конец зала. Мы снова прошли через ряд дверей, минуя еще одну маленькую комнату, где сидела другая полуобнаженная арфистка, такая же красивая и легко касавшаяся струн тонкими пальцами, и очутились в просторной библиотеке.
Никогда раньше я не видел настоящей библиотеки, и король Бан с интересом наблюдал за мной, явно довольный моей восторженной растерянностью. Я просто раскрыл рот от удивления. Вдоль стен одна на другой, словно ячейки в открытых сотах, стояли коробки с торчащими из них перевязанными лентами свитками. Тут были сотни таких ячеек, и на каждой болтался ярлычок с аккуратно сделанной чернилами надписью.
– На каких языках ты говоришь, Дерфель? – спросил Бан.
– На языке саксов, лорд, и на языке бриттов.
– Ах! – Он был явно разочарован. – Только на этих грубых языках? У меня есть люди, говорящие на латыни, греческом, британском, конечно, но даже и на арабском. А отец Кельвин знает в десять раз больше языков. Разве не так, Кельвин?
Король обращался к оказавшемуся в библиотеке белобородому священнику с уродливым горбом, который не скрывала и просторная монашеская мантия с откинутым капюшоном. Священник, его звали Кельвином, в подтверждение лишь поднял худую руку, но ни на секунду не оторвал взгляда от лежавших перед ним на столе свитков. В первое мгновение мне показалось, что капюшон его черного одеяния оторочен серым мехом, но, приглядевшись, обнаружил, что это кошка, – она подняла голову, поглядела на меня прищуренным зеленым глазом и снова задремала. Король Бан не обратил никакого внимания на непочтительный жест священника и потащил меня вдоль полок с коробками, возбужденно рассказывая о собранных сокровищах.
– Здесь хранится то, что оставили римляне, – гордо говорил он, – кое-что додумались прислать мне друзья. Некоторые из манускриптов слишком древние, лишний раз к ним и прикоснуться нельзя, поэтому мы их переписываем. Посмотрим, что это? А, да, одна из двенадцати пьес Аристофана. Разумеется, у меня есть все. Эта называется «Вавилоняне». Комедия, написанная на греческом, молодой человек.
– И вовсе не смешная, – откликнулся Кельвин, не поднимая головы.
– Но ужасно забавная, – сказал король Бан, снова не заметив своеволия своего библиотекаря, к которому, очевидно, давно привык. – Может быть, мы, филиды, должны построить театр и поставить эту пьесу? – задумчиво спросил он, словно обращаясь к самому себе. – А, вот это тебе понравится! «Поэтическое искусство» Горация. Я сам переписал.
– Неудивительно, что в рукописи ничего не разберешь, – вставил священник.
– Я заставил всех филидов изучить постулаты Горация, – похвастал король.
– Вот почему они такие отвратительные поэты, – буркнул священник.
– Ах, Тертуллиан! – Король вытащил из коробки свиток и сдул с него пыль. – Копия его «Защиты от язычников»!
– Все вздор! – проворчал Кельвин. – Пустая трата драгоценных чернил.
– Само красноречие! – восторженно воскликнул король Бан. – Я не христианин, Дерфель, но некоторые христианские писания содержат достойную мораль.
– Не замечал, – хмыкнул священник.
– А эту работу ты должен знать, – проговорил король, вытаскивая еще одну рукопись. – «Наедине с собой» Марка Аврелия. Бесподобный путеводитель, мой дорогой Дерфель, по жизни для каждого человека.
– Чепуха на дурном греческом, написанная скучным римлянином, – не преминул вмешаться священник.
– Величайшая из написанных книг, – мечтательно проговорил король, бережно возвращая свиток Марка Аврелия на место и вытаскивая следующую рукопись. – А это редчайшая вещь. Великий трактат Аристарха из Самоса. Уверен, ты его знаешь.
– Нет, лорд, – признался я.
– Наверное, его трактат не входит в читательский список каждого, – печально вздохнул король, – но в нем есть много привлекательного. Аристарх утверждает, и не в шутку, что Земля вращается вокруг Солнца, а не Солнце вокруг Земли. – Король даже изобразил это глупое изречение, прочертив в воздухе длинными руками большой круг. – Понимаешь, все наоборот?
– По мне, так вполне разумно, – заметил Кельвин, все еще не отрывая глаз от своей работы.
– А, Силий Италик! – Король метнулся к целой горе пчелиных сот, заполненных свитками. – Бесценный Силий Италик! У меня все восемнадцать томов его истории Второй Пунической войны. И все, разумеется, в стихах. Какое сокровище!
– Вторая паническая война, – хихикнул священник.
– Вот такая у меня библиотека, – со скромной гордостью сказал Бан, выходя вместе со мной из комнаты. – Слава Инис-Требсу и его поэтам! Простите, что потревожили вас, отец.
– Может кузнечик потревожить верблюда? – огрызнулся отец Кельвин нам вслед.
Дверь захлопнулась, и я последовал за королем мимо гологрудой арфистки обратно, туда, где ждал нас Блайддиг.
– Отец Кельвин производит изыскания о размахе крыльев ангелов, – гордо провозгласил Бан. – Может, у него стоит спросить о невидимости? Кажется, он знает все. Но теперь-то ты понимаешь, Дерфель, почему так важно, чтобы Инис-Требс не пал? На этом маленьком острове, дорогой мой товарищ, собрана мудрость всего мира. Спасенная от гибели, она здесь под надежной опекой. Интересно, а что такое верблюд? Ты знаешь, что за штука верблюд, Блайддиг?
– Какая-то разновидность угля, лорд. Кузнецы используют его при изготовлении стали.
– В самом деле? Как интересно! Тогда понятно, почему его не может потревожить кузнечик. Но к чему повторять очевидные вещи? Здесь что-то кроется. Надо будет спросить у отца Кельвина, когда у него появится настроение отвечать на вопросы, хотя, увы, это происходит нечасто. Теперь, молодой человек, я верю, что ты пришел спасти мое королевство, стремишься поскорей свершить это, но сначала тебе придется остаться у нас на ужин. Мои сыновья тоже тут, оба они воины! Я надеялся, что они посвятят свои жизни поэзии и науке, но нынешние времена требуют воинов, я прав? И все же мой дорогой Ланселот ценит филидов так же высоко, как и я сам, поэтому есть надежда на лучшее будущее. – Он сморщил нос, принюхался и вдруг добродушно улыбнулся мне. – Ты, я думаю, мечтаешь искупаться?
– Можно?
– Да, – решительно сказал Бан. – Леанор проведет тебя в твою комнату, приготовит все для купания и даст одежду.
Он хлопнул в ладоши, и в дверь вошла первая арфистка. Вероятно, это и была Леанор.
Я находился во дворце, полном света и красоты, где все время звучала музыка, где со священным трепетом относились к поэзии, я был очарован его обитателями. Мне казалось, что эти люди – посланцы другого мира и явились из иного времени.
Вскоре я встретил Ланселота.

* * * 

– Ты еще мальчишка, – сказал мне Ланселот.
– Это правда, лорд, – охотно согласился я, занятый омаром, пропитанным растопленным маслом. Не думаю, чтобы до или после мне приходилось пробовать нечто подобное.
– Артур оскорбляет нас, посылая мальчишку, – продолжал Ланселот.
– Это неправда, лорд, – сказал я, вытирая замасленные губы.
– Ты утверждаешь, что я лжец? – нахмурился Ланселот, наследный принц Беноика.
– Я утверждаю, лорд, что ты ошибаешься.
– Шестьдесят человек! – фыркнул он. – Это все, что Артур мог прислать?
– Да, лорд, – спокойно ответил я.
– Шестьдесят человек под предводительством мальчишки, – презрительно скривился Ланселот.
Он был всего лишь на год или два старше меня, но напускал на себя вид утомленного и умудренного жизнью взрослого человека. Высокий, хорошо сложенный, узколицый и темноглазый, принц был очень красив. Его неотразимая мужественность чем-то напоминала женственную притягательность Гвиневеры, но в остром взгляде Ланселота ощущалось что-то змеиное. В его густых черных кудрях, щедро намасленных, матово поблескивали золотые гребни, а тщательно расчесанные и аккуратно подстриженные борода и усы источали запах лаванды. Таких красавцев я еще не видел, и, что хуже, он знал, что необыкновенно хорош, и я проникся к нему неприязнью с первого взгляда. Мы встретились в пиршественном зале Бана. Здешняя роскошь поразила меня. Мраморные колонны, белые занавески, сквозь которые туманно просвечивало сверкающее море, гладкие, выбеленные известью стены, на которых были изображены боги, богини и сказочные животные. Вдоль стен стояли стражники и слуги. Зал был освещен мириадами маленьких бронзовых чаш, где плавали утопленные в жир фитили, а толстые, пчелиного воска свечи ярко пылали на длинных столах, покрытых белой материей. Я запятнал одну из них капающим с мяса маслом, пролил его и на непривычную тогу, надетую на меня по прихоти короля Бана.
Еда мне пришлась по вкусу, но собравшиеся за столом не нравились. Я бы, пожалуй, поговорил с отцом Кельвином, однако он хмурился, раздражаясь на одного из трех поэтов, сидящих рядом. Все они были членами устроенного Баном кружка филидов. Меня посадили в конце стола неподалеку от Ланселота. Королева Элейна, сидевшая по правую руку от мужа, пыталась защитить поэтов от едких нападок отца Кельвина. Наблюдать за их перепалкой было гораздо забавнее, чем вести мучительную беседу с надменным Ланселотом.
– Артур оскорбил нас, – продолжал напирать Ланселот.
– Мне жаль, что ты так думаешь, лорд, – ответил я.
– Ты хочешь поспорить, мальчишка? – встрепенулся он.
Я посмотрел в его ясные, жесткие глаза.
– Мне кажется, неумно воинам спорить на пиру, лорд принц, – миролюбиво ответил я.
– Ты такой робкий мальчик! – ухмыльнулся он.
Я вздохнул и тихо спросил:
– Ты и вправду желаешь затеять спор, лорд принц? – Мое терпение почти иссякло. – Если ты еще раз назовешь меня мальчишкой, я размозжу тебе череп, – пообещал я, изобразив на лице любезную улыбку.
– Мальчишка! – тут же откликнулся он.
Я внимательно посмотрел на него, не понимая, играет ли он в игру, о правилах которой я не догадываюсь, но если это даже и была игра, то смертельно опасная.
– Четвертая часть черного меча, – отчетливо произнес я.
– Что? – нахмурился принц. Он не знал заклинания Митры, а значит, не был моим братом. – Ты спятил? – спросил он и тут же усмехнулся. – Обезумел от страха, робкий мальчик?
Я ударил его. Не следовало бы проявлять свой норов, но гнев лишил меня разума и осторожности. Я угодил ему локтем в нос, рассек губу и опрокинул вместе со стулом. Он растянулся на полу и попытался ударить меня стулом, но не успел и размахнуться, как я отшвырнул стул ногой, рывком поднял принца, оттащил от стола и принялся бить головой о каменную колонну, упершись коленом ему в пах. Мать его закричала, а король Бан и его поэтические гости просто смотрели на меня, разинув рты. Первым опомнился стражник в белом плаще. Он приставил мне к горлу острие своего копья.
– Убери, – сквозь зубы прошипел я стражнику, – или ты – мертвец.
Он отдернул копье.
– Кто я, лорд принц? – спросил я Ланселота.
– Мальчишка! – выкрикнул он.
Я сжал его горло согнутой рукой, почти придушив. Он брыкался, вертелся, но высвободиться не мог.
– Кто я, лорд принц? – спросил я снова.
– Мальчишка, – прохрипел он.
На плечо мне легла чья-то рука. Я обернулся и увидел белокурого человека, моего ровесника, улыбавшегося мне. Он сидел на противоположном конце стола, и я решил, что это один из поэтов, но, вероятно, ошибся.
– У меня давно чесались руки сделать то, на что решился ты, – сказал молодой человек, – но если хочешь, чтобы мой брат перестал оскорблять тебя, придется его убить, и тогда во имя чести семьи мне придется убить тебя, а я бы этого не желал.
Я убрал руку с горла Ланселота. Несколько секунд он стоял, пытаясь продышаться, затем помотал головой, плюнул в меня и медленно пошел к столу. Из носа у него текла кровь, губы вспухли, а тщательно уложенные напомаженные волосы висели лохмами. Его брат, казалось, получил удовольствие от нашей драки.
– Я – Галахад, – сказал он, – и рад встрече с Дерфелем Кадарном.
Я поблагодарил его, заставил себя пересечь зал, подойти к стулу короля Бана и, несмотря на его нелюбовь к принятому при дворах королей изъявлению почтения, опустился на колени.
– За оскорбление твоего дома, лорд король, – сказал я, – винюсь, прошу прощения и готов нести наказание.
– Наказание? – поднял брови Бан. – Не говори глупостей. Это просто вино. Слишком много вина. Следует разбавлять вино водой, как это делали римляне, так, отец Кельвин?
– Странный обычай, – пробормотал старый священник.
– И речи нет о наказании, Дерфель, – сказал Бан. – Встань. Терпеть не могу, когда передо мной стоят на коленях. И что за обида? Подумаешь! Просто ты вспыльчивый, любишь поспорить. И я люблю спор, правда, отец Кельвин? Ужин без спора – как день без поэзии. – Король не обратил внимания на ехидное замечание священника, что такой день был бы благословенным. – И мой сын Ланселот тоже несдержанный. У него сердце воина, но душа поэта, а это, скажу тебе, горючая смесь. Садись и ешь.
Король Бан был щедрым повелителем, однако, заметил я, королева Элейна была не очень-то довольна его решением. Обычно гладкое моложавое лицо этой седовласой женщины хранило безмятежное спокойствие, но сейчас королева хмуро посмотрела на меня и сердито спросила:
– Неужто все думнонийские воины так дурно воспитаны?
– А ты бы хотела, чтобы воины были придворными шаркунами? – резко возразил Кельвин. – Может быть, пошлешь своих драгоценных поэтов убивать франков? Никто же не считает, что они должны этим заниматься, хотя, по-моему, меч мечтам не помеха.
Он усмехнулся, а три сидевших рядом поэта презрительно пожали плечами. Кельвин каким-то образом умудрялся обойти запрет в Инис-Требсе на все неказистое и некрасивое. Без просторного плаща и скрывавшего лицо капюшона священник оказался на удивление уродливым. Единственный глаз светился острым, пронзительным огнем, другой скрывала засаленная повязка. Узкогубый рот постоянно кривился презрением и недовольством. Длинные нечесаные волосы обрамляли неровно выбритую тонзуру, из-под грязной, всклокоченной бороды на впалой груди едва виднелся грубо вырезанный деревянный крест. Тело Кельвина было словно перекручено и обезображено вздыбившимся горбом. Серая кошка, которая в библиотеке висела у него на шее, сейчас свернулась клубком на коленях и хрустела объедками омара.
– Сядешь рядом со мной на другом конце стола, – сказал Галахад. – И не вини себя.
– Но я и впрямь виноват. Мне надо было сдержаться.
– Мой брат, – проговорил Галахад, когда мы наконец уселись за стол, – вернее, мой почти брат обожает доводить людей до бешенства. Это его развлекает, тем более что не каждый решится дать ему отпор, потому что он наследник и когда-нибудь, заняв королевский трон, станет владеть жизнью и смертью своих подданных. Но ты дал ему достойный отпор.
– Но вел себя недостойно.
– Ладно, не будем спорить. Но сегодня вечером я провожу тебя на берег.
– Вечером? – удивился я.
– Мой брат не прощает обид, – тихо проговорил Галахад. – Не желаешь ли получить во сне нож под ребро? Если бы я был на твоем месте, Дерфель, то переночевал бы на берегу среди своих.
Я кинул взгляд на противоположный край стола, где мать утешала мрачного красавца Ланселота, прикладывая к его окровавленной щеке смоченную в вине салфетку.
– Но почему «почти брат»? – спросил я Галахада.
– Я был рожден любовницей короля, а не его женой. – Галахад склонился ко мне и шепотом добавил: – Но отец благосклонен ко мне и велит называть меня принцем.
А король Бан уже толковал с отцом Кельвином о каком-то неясном месте в христианском Писании. Бан говорил с мягкой любезностью, а Кельвин с ядовитой ухмылкой так и выплевывал оскорбления, но при этом и тот и другой получали явное удовольствие.
– Твой отец утверждал, что ты и Ланселот – оба воины, – заметил я, желая сделать Галахаду приятное.
– Оба? – рассмеялся он. – Мой дорогой брат нанимает поэтов и бардов петь ему хвалу как величайшему воину Арморики, но я еще ни разу не видел его в линии щитов.
– Зато я должен биться за его будущее наследство, – кисло улыбнулся я.
– Королевство уже потеряно, – неожиданно легко признался Галахад. – Отец тратил деньги на всевозможные постройки, покупку манускриптов, но не на солдат. Кроме того, мы здесь на острове так отделены от всей страны, что наши люди скорее отступят к Броселианду, чем позовут нас на помощь. Франки везде берут верх. Так что твоя забота, Дерфель, поберечься и живым добраться домой.
– Ты считаешь, что нам не надо биться с франками? – тихо спросил я.
– Я считаю, что война проиграна, но ты ведь поклялся Артуру биться до конца. Мне же сдается, что время жизни Инис-Требса не дольше мгновенной вспышки света в темноте. Я пытался уговорить отца отослать библиотеку в Британию, но он скорее даст отсечь себе голову. И все же, думаю, ему это придется сделать. А теперь, – он отодвинул свой позолоченный стул, – нам пора уходить. Прежде, – шепнул он, – чем эти филиды начнут декламировать. Если, конечно, тебя не привлекают стишки о лунном луче, скользящем по краешку тростниковой кровати.
Я встал и стукнул по столу рукояткой специального ножа для еды, которые король Бан велел положить перед каждым гостем. Теперь эти гости глазели на меня с явным беспокойством.
– Должен извиниться, – сказал я, – не только перед всеми вами, но и перед лордом Ланселотом. Такой великий воин, как он, заслуживает лучшей компании за ужином. А теперь я, простите меня, иду спать.
Ланселот ничего не ответил. Король Бан благосклонно улыбнулся, а королева Элейна смотрела с откровенной неприязнью. Галахад торопливо повел меня сначала в ту комнату, где лежали моя одежда и оружие, а затем по освещенной кострами набережной зашагал к ждавшей меня лодке. Он швырнул в лодку мешок, который нес на плече. В мешке что-то звякнуло.
– Что это? – спросил я.
– Мое оружие и доспехи, – ответил Галахад. Он отвязал носовой фал лодки и легко вскочил в нее. – Я еду с тобой.
Лодка под надувшимся парусом неслышно скользила по воде, удаляясь от набережной. Тихая вода рябила у носа нашего суденышка, а когда мы вышли из бухты, гуляющие по морю волны начали бить в борта, раскачивая его. Галахад скинул тогу и приладил на себе военные доспехи, а я не отрывал глаз от парящего на вершине холма дворца. Он висел в небе, как небесный корабль, плывущий в облаках, или, может быть, сошедшая на землю звезда. Волшебный город, где правят прекрасные король и королева, где поют поэты, где старики могут спокойно рассуждать о размахе крыльев ангелов. Он был так красив, Инис-Требс, так невероятно красив!
И обречен на гибель, если мы его не спасем.

* * * 

Два года мы бились. Два года стойкости вопреки всем раздорам и сварам. Два года блеска и мерзости. Два года убийств, пиров, сломанных мечей и раздробленных щитов, побед и смертей. И за все эти долгие месяцы, во всех этих жарких битвах, когда смельчаки захлебывались кровью, а самые обычные люди свершали то, о чем и помыслить не могли, я ни разу не видел Ланселота. Но вопреки всему поэты воспевали его, называя героем Беноика, воином из воинов, храбрецом из храбрецов. Льстецы повсюду твердили, что защита Беноика – дело рук Ланселота. Не я, оказывается, бился насмерть, не Галахад, не Кулух, а именно Ланселот. А он на самом деле проводил все время, валяясь в кровати и требуя, чтобы мать приносила ему вина и меда.
Впрочем, иногда Ланселот появлялся, но далеко позади, чтобы в случае успеха первым вернуться в Инис-Требс с вестью о победе. Он ловко умел разодрать плащ, притупить о камень клинок, растрепать свои напомаженные волосы и даже расцарапать щеку, чтобы притащиться домой героем битвы, а уж мать не забывала созвать филидов и приказывала им сочинять новую хвалебную песню. Торговцы и моряки разносили очередную песнь о Ланселоте по Британии, и даже в далеком Регеде, к северу от Элмета, люди верили, что Ланселот – это новый Артур. Саксы боялись одного его имени, а сам Артур прислал ему в подарок расшитый пояс для меча с богатой эмалированной пряжкой.
– Ты считаешь, что все в этой жизни справедливо? – спросил меня Кулух, когда я посетовал на этот обидный для меня дар Артура.
– Нет, лорд, – ответил я.
– Тогда не трать на Ланселота и глотка воздуха, – сказал Кулух.
Он был двоюродным братом Артура, который, отправляясь в Британию, назначил его начальником кавалерии Арморики. Кулух нисколько не напоминал Артура, он был плотным, приземистым, с дико топорщащейся бородой. Скандалист, длиннорукий драчун, Кулух ничего в жизни не желал, кроме врагов, пиров и женщин. Под его командованием вначале были тридцать всадников, но лошади перемерли, а половина людей была перебита, вот почему сам Кулух бился пешим. Я отдал своих людей ему и сам стал под его команду. Он дождаться не мог, когда кончится война в Беноике, чтобы опять присоединиться к Артуру и драться с ним бок о бок. Кулух обожал Артура.
Мы вели странную войну. Когда Артур был в Арморике, франки боялись приближаться к ней и рассеивались по плоской и голой равнине, где открывался простор для всадников, но теперь враг приблизился и углубился в леса, которые плотным зеленым плащом покрывали холмы Беноика. Король Бан, как и Тевдрик Гвентский, надеялся на свои укрепленные города, однако если в каменистом Гвенте неприступные форты с массивными стенами и служили надежной защитой, то густые леса Беноика позволяли врагу пробираться незаметными тропами, легко обходя стоящие на вершинах холмов укрепления с бесполезными гарнизонами, приходившими в уныние от собственного бездействия. Наш подвижный отряд, используя тактику Артура, делал длинные кружные переходы и ошеломлял врага неожиданными атаками. Лесистые холмы Беноика были словно специально созданы для таких летучих атак, а наши люди – неутомимы и свирепы. На свете есть не много радостей, сравнимых с упоением быстротечной битвы, когда стремительная вылазка после долгой, терпеливой засады застает врасплох противника, не успевшего даже вытащить меч из ножен. На моем остром Хьюэлбейне появлялись все новые и новые зазубрины.
Франки боялись нас и окрестили «лесными волками». Мы не обижались, а, наоборот, сделали это прозвище своим символом и носили на шлемах серые волчьи хвосты. Пугая врагов, мы выли и не давали им уснуть ночи напролет, преследовали, крались за ними по нескольку дней и вылетали из засады в тот момент, когда они никак не ожидали и не были готовы к этому. И все же врагов было слишком много, а нас ничтожно мало, и месяц за месяцем становилось все меньше и меньше.
Галахад дрался вместе с нами. Он был великим бойцом, но одновременно оставался ученым человеком, который с детства рылся в библиотеке своего отца и ночи напролет мог толковать о старых богах, новых религиях, неведомых странах и знаменитых людях. Особенно мне запомнилась одна ночь, когда мы расположились лагерем в разрушенной вилле. Всего неделю назад это было цветущее поселение с работающей мельницей, гончарной мастерской и сыроварней, но прошли здесь франки – и осталась лишь полусожженная вилла, дымящиеся руины, окропленные кровью, и отравленный трупами женщин и детей источник. Наши часовые охраняли все подходы к лагерю и лесные тропы, а потому мы могли позволить себе роскошь развести высокий костер и поджарить на нем парочку зайцев и козленка. Вместо вина мы пили простую воду, но она казалась нам хмельным напитком.
– Фалернское, – мечтательно проговорил Галахад, вознеся к звездам свою глиняную чашу, будто это был золотой кубок.
– Это еще кто такой? – недоуменно переспросил Кулух.
– Фалернское, друг мой, – это вино, самое приятное римское вино.
– Никогда не любил вина, – широко зевнул Кулух. – Бабское питье. Не то что эль проклятых саксов! Вот это напиток!
Через минуту он уже храпел.
Галахаду не спалось. Огонь почти угас, и на небе засветились крупные звезды. Одна упала, прочертив в небе белую дорожку, и Галахад перекрестился. Он был христианином, а они считали падающую звезду летящим демоном, вышвырнутым из рая.
– Он был когда-то на земле, – сказал он задумчиво.
– Кто? – не понял я.
– Рай. – Он откинулся на траву, подложив руки под голову. – Благословенный рай.
– Ты, наверное, имеешь в виду Инис-Требс?
– Нет-нет, Дерфель. Именно рай. Когда Господь создал человека, Он даровал нам рай, но мне сдается, что с тех самых пор мы постепенно, дюйм за дюймом, теряем его. И вскоре, полагаю, он и вовсе исчезнет из нашей жизни. Опускается тьма. – Он помолчал немного, затем резко приподнялся и с напором проговорил: – Ты только подумай, Дерфель, не прошло и ста лет мирной жизни, а уже все пошло прахом. Люди строили большие дома. Мы не умеем строить, как они. Да, отец выстроил прекрасный дворец, но это всего лишь осколки, обломки старых дворцов, слепленные и залатанные плохо обтесанными камнями. Нам далеко до римлян. Мы не можем создавать такие же высокие и красивые дома. Мы не можем прокладывать дороги и каналы, мы не умеем возводить акведуки…
Я и слыхом не слыхал, что такое акведуки, но помалкивал, а Кулух, тот и подавно храпел в свое удовольствие.
– Римляне строили целые города, – продолжал Галахад, – и такие просторные, Дерфель, что из одного конца в другой и до полудня не пройти, и на каждом шагу под ногой только обработанный камень. Ты мог идти неделями, а вокруг все еще земля, принадлежащая Риму, или живущая по законам Рима, или же знающая язык Рима. А теперь взгляни на это. – Широким взмахом руки он словно попытался разогнать окружавшую нас ночь. – Только тьма. И она расползается, Дерфель. Темнота вползает в Арморику. Беноик исчезнет, за Беноиком – Броселианд, а после Броселианда – вся Британия. Нет больше законов, нет больше книг, нет больше музыки, нет больше справедливости. Только мерзкие люди, сидящие вокруг дымных костров и прикидывающие, кого они убьют на следующее утро.
– Этого не случится, пока жив Артур, – упрямо проговорил я.
– Один человек против всеобщей тьмы? – недоверчиво спросил он.
– Но твой Христос, не восстал ли он один против тьмы? – возразил я.
Галахад помолчал, глядя на костер. Тени огня скользили по его жестко очерченному лицу.
– Христос, – наконец заговорил он, – наша последняя надежда. Он велел нам любить друг друга, делать добро, давать милостыню бедным, пищу голодным, плащи голым. Поэтому люди убили Его. – Галахад обернулся ко мне. – Я думаю, Христос провидел грядущее и потому обещал, что живущие так же, как Он, окажутся вместе с Ним в раю. Не на земле, Дерфель, но в раю, там, наверху. – Он указал на звезды. – И все потому, Дерфель, что Он знал: земля погибла. Мы присутствуем при ее последних днях. Даже ваши боги покинули нас. Разве не об этом ты рассказывал? Ваш Мерлин обшаривает неведомые земли в поисках старых богов, но какая же польза в его скитаниях? Твоя религия умерла давным-давно, когда римляне опустошили Инис-Мон и вам остались лишь обрывки древних знаний. Твои боги ушли.
– Нет, – горячо запротестовал я, думая о Нимуэ, которая чувствовала присутствие богов.
Для меня боги всегда казались далекими, как бы скрытыми туманом. Бел представлялся мне неописуемо огромным и таинственным, живущим где-то далеко на севере, а Манавидан, виделось мне, должен был жить на западе среди нескончаемо текущей и падающей воды.
– Старые боги ушли, – настаивал Галахад. – Они покинули нас, потому что мы недостойны их помощи.
– Артур достоин, – насупился я. – И ты тоже.
Он покачал головой:
– Я мерзкий грешник, Дерфель, и достоин участи раба.
Его униженный тон рассмешил меня.
– Ерунда, – сказал я.
– Я убиваю, я вожделею, я завидую.
Он и впрямь выглядел униженным, несчастным. Но по мне, Галахад, как и Артур, просто-напросто был человеком, который всегда судит и осуждает свою душу. Впрочем, я не встречал человека, который бы долго был счастлив.
– Ты убиваешь только тех людей, которые убили бы тебя, – попытался я оправдать его.
– Но, да простит меня Бог, мне нравится это.
Он истово перекрестился.
– Ладно, – согласился я, – а что же у тебя неладно с вожделением?
– Оно мутит мой разум.
– Ты разумен, Галахад, – сказал я.
– Но я вожделею, Дерфель, о, как я вожделею! В Инис-Требсе есть девушка, одна из арфисток моего отца.
Он безнадежно покачал головой.
– Ты все же побеждаешь свое вожделение, – не унимался я, – и можешь гордиться этим.
– Я и горжусь, но гордыня – еще один грех.
Меня уже утомила безнадежность этого спора, но я сделал последнюю попытку:
– И кому же ты завидуешь?
– Ланселоту.
– Ланселоту? – ахнул я. – Но почему?
– Потому что наследник он, а не я. Потому что он берет то, что хочет, когда хочет, и нисколько не сомневается в своей правоте. Арфистка? Он взял ее. Она кричала, дралась, но никто не осмелился остановить его, потому что он Ланселот.
– И даже ты?
– Я убил бы его, но в тот момент был далеко от города.
– И твой отец не остановил его?
– Отец был со своими книгами. Он, наверное, думал, что слышит не крики девушки, а перекличку чайки с морским ветром или спор двух филидов о метафоре.
Я плюнул в костер.
– Ланселот – червь, – выпалил я.
– Нет, – возразил Галахад, – он просто Ланселот. Он получает то, что пожелает, и тратит все дни напролет, придумывая, как получить это. Он может быть обворожительным, очень естественным и даже сумеет стать великим королем.
– Никогда, – твердо сказал я.
– Так оно и есть. Если власть именно то, что он хочет, а он жаждет власти, то он получит ее и сможет ею распорядиться себе в удовольствие. Он хочет, чтобы его любили.
– Но добивается этого странным способом, – сказал я, вспомнив, как Ланселот насмехался надо мной за королевским ужином.
– Он с самого начала знал, что ты его не полюбишь, и потому бросил тебе вызов первым. Сделав из тебя врага, он теперь может объяснить себе, почему ты его не любишь. Но с людьми, которые не становятся ему поперек дороги, он умеет быть добрым. Он может стать великим королем!
– Он слаб, – презрительно сказал я.
Галахад улыбнулся:
– Сильный Дерфель. Дерфель Неколебимый. Ты, должно быть, считаешь, что все мы слабы.
– Нет, – ответил я, – но думаю, что все мы устали, а завтра нам снова надо будет убивать франков, поэтому я посплю.
И на следующий день мы убивали франков, а после отдыхали в одном из фортов Бана на вершине холма. Перевязав раны и наточив зазубренные в схватке мечи, мы снова углубились в леса. И все же неделя за неделей, месяц за месяцем мы постепенно отступали, приближаясь к Инис-Требсу. Король Бан призвал на подмогу своего соседа Будика Броселиандского, но тот укреплял собственную границу и отказался давать людей на проигранное дело. Бан снова обратился к Артуру – тот прислал суденышко с небольшим отрядом, но сам так и не прибыл. Он был по горло занят борьбой с саксами. Известия из Британии приходили редко и были слишком туманными, но мы все же знали, что на границы Думнонии накатывались все новые и новые орды саксов. Когда я уезжал, Горфиддид казался самой большой угрозой, но, ослабленный поразившей его землю чумой, присмирел. Случайные путники говорили нам, что сам Горфиддид болен и вряд ли дотянет до конца года. Эта же ужасная болезнь убила принца из Регеда, нареченного Кайнвин. То, что она опять была помолвлена, для меня оказалось новостью, и мне даже доставило какое-то злорадное удовольствие сознание того, что мертвый регедский принц уже не сможет жениться на Звезде Повиса. О Гвиневере, Нимуэ или Мерлине я не слыхал ничего.
Королевство Бана рассыпалось. В этот последний год некому было собирать урожай, и мы, укрывшись в крепости на южной границе королевства, всю зиму питались олениной, корнями, ягодами и дичью. Мы еще продолжали делать редкие случайные вылазки на франкские позиции, но теперь походили на ос, пытающихся умертвить быка своими жалкими укусами. Франки теперь были повсюду. Их топоры звенели в зимних лесах, когда они расчищали места для ферм, и отполированные колья их только что возведенных частоколов сияли в лучах бледного зимнего солнца.
Ранней весной нам пришлось снова отступить под напором франкских армий. Они пришли к подножию крепости с барабанным боем, а вместо знамен поднимали на шестах крутые бычьи рога. Я видел неприступную стену из двухсот щитов и понимал, что оставшиеся в живых пятьдесят наших воинов никогда не смогут ее пробить. Поэтому мы вместе с Кулухом и Галахадом отступили. Франки улюлюкали нам вслед и осыпали дротиками.
Королевство Беноик почти опустело. Мужчины шли в Броселианд, где им за военную службу обещали земли. Старые римские поселения были опустошены, а поля заросли, затянулись ползучим пореем. Мы, думнонийцы, брели, волоча копья, на север, чтобы защитить последнюю крепость королевства, его столицу Инис-Требс.
Островной город был переполнен беженцами. В каждом доме ютились по двадцать человек. Дети плакали, семьи ссорились между собой. Некоторые из беженцев спешили переправиться в рыбацких лодках на запад, в Броселианд, или на север, в Британию. Но лодок не хватало, и, когда на берегу, вблизи острова, появились франки, Бан приказал оставшимся лодкам встать на якорь в крохотной неудобной гавани Инис-Требса. Он хотел, чтобы во время осады они могли снабжать гарнизон пищей, но хозяева судов – народ непокорный, неуправляемый, и, узнав о приказе, они подняли паруса и дали деру, устремившись на север порожняком. Осталась лишь горстка утлых лодчонок.
Ланселота назначили градоначальником, и, когда он обходил город, женщины выстраивались вдоль дороги и выкрикивали восторженные приветствия. Все теперь наладится, думали горожане, потому что командует гарнизоном величайший из воинов. Он благосклонно принимал лесть и произносил громкие речи, обещая построить из черепов франков новую насыпную дорогу в Инис-Требс. Принц играл в героя, он носил богатые доспехи, каждая пластина которых ослепительно блестела на солнце. Ланселот хвастался, будто доспехи принадлежали Агамемнону, великому воину Древней Греции, хотя Галахад с усмешкой заметил, что все снаряжение недавней римской работы. Башмаки Ланселота были сшиты из красной кожи, плащ – темно-синий, а на бедре, с вышитого пояса, подаренного Артуром, свисал длинный меч Танлладвир, что означало «кровавый убийца». На голове нашего героя красовался черный шлем, увенчанный распростертыми крыльями морского орла.
– Чтобы при случае можно было улететь, – зло пробурчал Каван, мой мрачный ирландец.
В просторном зале, рядом с библиотекой Бана, Ланселот собрал военный совет. Ветер гудел за окнами и бился в стены. Был отлив, и море отхлынуло с песчаных берегов бухты, где суетились франки, пытаясь отыскать прямую дорожку к острову. Галахад насадил по всей бухте лозу, надеясь обмануть врагов и завести их в сыпучие пески или на те участки берега, которые первыми будут отрезаны от суши во время прилива. Ланселот, стоя спиной к противнику, объяснял нам задуманный им план. Отец сидел по одну его руку, а мать – по другую, и оба доверчиво кивали, впитывая мудрые слова любимого сына.
– Защитить Инис-Требс просто, – заявил Ланселот. – Все, что нам надо делать, так это оборонять островные стены. И больше ничего. У франков мало лодок, летать они не умеют, поэтому добраться до Инис-Требса могут только при отливе, да и то после того, как сумеют найти безопасный путь по заливной песчаной косе. Но, добравшись наконец до города, они так измотаются, что никогда не смогут перебраться через каменные стены города. Обороняйте стены, – закончил Ланселот, – и вас не одолеют. Лодки могут поддержать нас с моря. Инис-Требс никогда не падет!
– Верно! Верно! – подхватил король Бан, радуясь уверенности сына.
– Сколько у нас еды? – мрачно спросил Кулух.
Ланселот снисходительно глянул на него.
– Море, – весело сказал он, – полно рыбы. Это такие серебристые штучки, лорд Кулух, с хвостами и плавниками. Вы их ели, по-моему, не раз.
– Не замечал, – невозмутимо ответил Кулух. – Слишком был занят дракой с франками.
Тихий смех, похожий на ропот, пробежал по рядам воинов, собравшихся здесь. Не больше дюжины из них дрались вместе с нами на материке, но остальные были близкими друзьями принца Ланселота и только что на случай осады произведены в капитаны. Борс, двоюродный брат Ланселота, значился главенствующим воином Беноика и командиром дворцовой стражи. Он, по крайней мере, участвовал в нескольких стычках и снискал репутацию бойца. Сейчас Борс сидел развалясь и вытянув длинные ноги. В римской тунике, с черными, намасленными, как у Ланселота, волосами, он должен был выглядеть браво, но лицо его посерело от усталости.
– Сколько у нас копий? – спросил я.
До сих пор Ланселот словно и не замечал меня. Я знал, что принц не забыл нашей встречи два года назад, но он спокойно улыбнулся на мой вопрос:
– У нас на службе четыреста двадцать человек, и у каждого из них есть копье. Я все ясно объяснил?
Вернув ему любезную улыбку, я кивнул.
– Но копья ломаются, лорд принц, – настаивал я, – к тому же люди, защищающие стены, вынуждены метать свои копья, как дротики. Когда четыре сотни и двадцать копий будут брошены, что мы будем кидать потом?
– Поэтов, – буркнул Кулух, к счастью, не очень громко, и Бан его не услышал.
– Копья найдутся, – легкомысленно отмахнулся Ланселот. – Да хотя бы те копья, которые франки станут метать в нас.
– Куда ни кинь, попадешь в поэта, – не унимался Кулух.
– Что ты сказал, лорд Кулух? – спросил Ланселот.
– Я рыгнул, лорд принц. Но раз уж ты обратил на меня свое благосклонное внимание, позволь спросить: есть ли у нас стрелки из лука?
– Несколько.
– Сколько?
– Десять.
– Боги нам помогут, – сказал Кулух и поерзал на стуле: он терпеть не мог стульев.
Потом заговорила Элейна. Королева напомнила нам, что остров стал убежищем для женщин, детей и самых великих в мире поэтов.
– Безопасность филидов в ваших руках, – провозгласила она, обращаясь к нам, – а вы знаете, что с нами произойдет, если не удастся удержать город.
Я незаметно лягнул Кулуха, который так и норовил вылезти со своим ядовитым замечанием. Поднялся Бан и протянул руку в сторону библиотеки.
– Там хранится семь тысяч восемьсот сорок три свитка, – проникновенно произнес он, – копившиеся веками сокровища человеческого знания. Падение города будет означать упадок цивилизации. – Затем он поведал нам древнюю историю о герое, отправившемся в лабиринт, чтобы убить монстра. За ним тянулась шерстяная нить, при помощи которой он мог отыскать обратный путь во тьме. – Моя библиотека, – сказал он, объясняя смысл длинной истории, – та самая нить. Потеряете ее, друзья, и мы останемся в вечной тьме. Поэтому я прошу вас, прошу: бейтесь! – Он помолчал, улыбаясь. – К тому же я разослал письма с мольбой о помощи. Одни ушли в Броселианд, другие – к Артуру. Думаю, уже близок тот день, когда горизонт забелеет от дружеских парусов! Ведь вы помните, Артур поклялся помочь нам!
– Артур, – вмешался Кулух, – завяз в битвах с саксами.
– Но клятва есть клятва! – с упреком поглядел на него Бан.
Галахад поинтересовался, собираемся ли мы совершать набеги на лагеря саксов, разбитые у берега. Нам нетрудно было бы добраться туда на лодках, сказал он, и незаметно высадиться восточнее или западнее расположения их отрядов. Но Ланселот категорически отверг эту идею.
– Если мы выйдем за стены, – сказал он, – то умрем. Это так очевидно.
– Никаких вылазок? – разочарованно спросил Кулух.
– Стоит нам выйти за стены, как мы погибнем, – повторил Ланселот. – Я вам приказываю оставаться в городе.
Он провозгласил, что лучшие воины Беноика, сотня ветеранов войны на материке, будут охранять главные ворота. Мы, пятьдесят думнонийцев, получили под свою опеку западную часть стены, а городские ополченцы вместе с материковыми беженцами должны были помогать защитникам там, где потребуется. Сам Ланселот со своими приближенными и дворцовыми стражниками, наряженными в белые плащи, останутся в резерве, будут наблюдать за битвой из дворца и вмешаются, когда потребуется их помощь.
– С таким же успехом можно ждать помощи от фей, – прорычал Кулух.
– Опять рыгнул? – насмешливо спросил Ланселот.
– Это все из-за рыбы, которой я объелся, лорд принц, – огрызнулся Кулух.
Король Бан пригласил нас перед уходом осмотреть его библиотеку, вероятно надеясь дать нам понять, какие бесценные сокровища мы будем защищать. Шумные мужчины, шаркая ногами, вошли в библиотеку и с разинутыми ртами глядели на свитки в пчелиных сотах полок, а потом повалили в другую комнату поглазеть на гологрудую арфистку. Галахад и я подольше задержались среди книг, где над столом невозмутимо склонился горбатый отец Кельвин. Сейчас он, казалось, весь был поглощен борьбой с серой кошкой, которая играла с его пером.
– Продолжаете выяснять размах крыльев ангела, отец? – громко спросил я.
– Кто-то должен это делать, – ответил он и хмуро покосился на меня одним глазом. – Кто ты?
– Дерфель, отец. Я из Думнонии. Мы встречались два года назад. Удивлен, что вы еще тут.
– Твое удивление мне безразлично, Дерфель Думнонийский. А кроме того, я на некоторое время отлучался. Ходил в Рим. Грязное место. Я думал, что вандалы основательно почистили его, но там по-прежнему полно жрецов и их пухлых мальчиков, поэтому я снова вернулся сюда. – Он исподлобья неприязненно глянул на меня. – А ты, Дерфель Думнонийский, заботишься о моей безопасности?
Мне, если честно, было все равно, но я не показал виду.
– Моя работа – защищать жизни людей, – высокопарно произнес я, – и твою тоже, отец.
– Тогда вверяю тебе мою жизнь, Дерфель Думнонийский, – просто сказал отец Кельвин и снова повернул уродливое лицо к своим манускриптам. Отпихнув кошку, он отнял у нее перо и вдруг добавил: – Порукой мне – твои честь и совесть, Дерфель Думнонийский. А теперь иди драться и оставь меня заниматься моим не менее полезным делом.
Я попытался было порасспросить священника о Риме, но он только отмахнулся, и я отправился в амбар у западной стены, превратившийся в наш дом на время осады. Галахад, ставший, можно сказать, почетным думнонийцем, жил с нами. Мы с ним принялись подсчитывать франков, которые после очередной попытки отыскать в песках дорогу к острову откатывались назад. Барды, воспевая оборону Инис-Требса, утверждают, что франков было больше, чем песчинок в бухте. На самом деле их было не так много, но и не мало. Любой военный отряд франков в Западной Галлии намного превосходил ряды защитников крепости, и все они стремились ворваться туда первыми, надеясь поживиться несметными сокровищами, хранившимися здесь, по ходившим среди них слухам, со времен падения Римской империи. Галахад насчитал приблизительно три тысячи франков. По-моему, их было не больше двух тысяч. А Ланселот уверял всех, что перед нами десять тысяч врагов. Но в любом случае их было слишком много.
Первые атаки франкам не удались. Они нащупали дорогу через пески и кинулись на штурм главных ворот, но были отброшены. На следующий день они уже атаковали нашу часть стены и получили достойный отпор. Однако на этот раз они не успели убраться до начала прилива, и большая часть их отряда была отрезана от берега. Одни пытались спастись вплавь и утонули, а другие, прижимаясь к стенам крепости, старались пройти по оставшейся узкой полоске песка. И здесь их настигли и всех до одного перебили копьеносцы Блайддига, вождя, который привел меня в Беноик. Теперь он был поставлен начальником над воинами-ветеранами. Вылазка Блайддига считалась прямым нарушением приказа Ланселота, запрещавшего выход за городскую стену, но убитых франков было так много, что Ланселот сделал вид, будто сам послал Блайддига, а позже, после гибели Блайддига, и вовсе присвоил себе этот подвиг. Филиды немедленно сочинили песню о том, как Ланселот запрудил бухту мертвыми телами франков, хотя на самом деле он в тот момент отсиживался во дворце. А тела франкских воинов еще долго после этого плескались вокруг острова, и на эту падаль слетались тучи морских чаек.
Поняв, что с ходу крепость не взять, франки принялись строить хорошую насыпную дорогу. Они срубили сотни деревьев и уложили их в песок, затем придавили ряды бревен камнями, принесенными на берег рабами. Приливы в широкой бухте Инис-Требса были бурными и стремительными, и новая насыпная дорога размывалась, во время отлива вода уносила бревна. Но франки каждый раз заделывали промоины в дороге новыми бревнами и грудами камней. У них были тысячи рабов, и никто не ценил жизнь этих несчастных, которые надрывались, тонули и умирали при постройке дороги. Насыпная дорога становилась все длиннее, а запасы пищи в нашей крепости уменьшались. Несколько оставшихся у нас лодок использовались для ловли рыбы, другие возили зерно из Броселианда. Франки спустили на воду свои судна, и после того, как две наши рыбацкие лодки были захвачены врагом, а их команды перебиты, остальные моряки наотрез отказались выходить в море. Поэты и придворные, засевшие во дворце на вершине холма и расхаживавшие с новенькими копьями, имели всего вдоволь, опустошая неисчерпаемые запасы королевских складов, а мы, воины, соскребали ракушки со скал, ели мидий, выковыривая этих моллюсков из острых как бритва створок, даже тушили крыс, которых ловили в амбарах, набитых несъедобными шкурами, солью и бочками с гвоздями. Нет, мы не умирали с голоду, мы навострились плести из ивовых прутьев ловушки, опускали их со скал в воду, и почти всегда там оказывалось несколько рыбешек. Правда, пользуясь приливами, франки посылали специальные летучие отряды, которые постоянно разрушали с таким трудом сделанные ловушки.
Лодки франков так и кружили вокруг стен, где бухта была достаточно мелководной, и развлекались, протыкая кольями наши ивовые ловушки. Одна такая лодка наскочила на мель и застряла примерно в четверти мили от острова. Кулух приказал захватить ее. Нас было человек тридцать. Выбравшись наружу по спущенной со стены старой рыбацкой сети, мы быстро добрались до франкского суденышка. Все двенадцать человек из их команды тут же разбежались. В лодке оказались две бочки соленой рыбы и два черствых каравая хлеба, все это мы с торжеством притащили к своим. А когда наступил прилив, мы пригнали к стенам крепости и лодку. Ланселот, узнав о нашем своеволии, снова никак не показал неудовольствия, зато королева Элейна прислала строгую записку, требуя отчета о доставшейся нам добыче. Мы отправили немного сушеной рыбы на холм, но наш дар был истолкован как оскорбление. Ланселот заявил, что мы пируем, когда Инис-Требс голодает. Возмущенный, я отправился ко дворцу, чтобы потребовать извинений. Я тщетно вызывал Ланселота, который укрылся со своими поэтами за запертой дверью. Плюнув, я вернулся назад.
Галахад, несмотря на наше отчаянное положение, просто светился от счастья. И все оттого, что с ним теперь была Леанор, арфистка, которую я впервые увидел два года назад и в тяге к которой мне признался Галахад. Это была та самая изнасилованная Ланселотом девушка. Они с Галахадом ютились в углу склада. С каждым из нас жили женщины. Все мы понимали безнадежность своего положения, тяготились этим и потому в ожидании неминуемой смерти спешили взять от жизни все, что могли. Женщины наравне с нами стояли в карауле, зашвыривали камнями франков, когда те пытались разрушить наши жалкие ловушки для рыб. У нас давно остались лишь те копья, что мы принесли с собой в Беноик и берегли для последней, главной битвы. Наши лучники не имели даже стрел и довольствовались залетавшими к нам метательными снарядами и дротиками франков, но, по мере того как насыпная дорога приближалась к стенам города и франки могли стрелять почти беспрестанно, запас вражеских стрел увеличивался. У самого края своей дороги франки устроили передвижную защитную стену, и их лучники не давали теперь высунуться защитникам главных ворот. Дорога дошла уже до постоянно сухой отмели, и мы со дня на день ожидали штурма.
Было начало лета. Полнолуние увеличивало силу приливов, и большую часть времени насыпная дорога франков оставалась под водой, но отливы обнажали обширную песчаную равнину, окружавшую Инис-Требс, и франки беспрепятственно подходили под самые стены. Их барабаны теперь звучали беспрестанно, а уши наши были забиты угрозами и руганью обнаглевших врагов. Однажды они устроили прямо на виду у нас безобразную оргию. На берегу разожгли большие костры, пригнали к насыпной дороге целую колонну рабов и одного за другим всех пленников обезглавили. Рабы были бриттами, у некоторых в Инис-Требсе оставались родственники, наблюдавшие за этим варварством с городских стен. Горевшие жаждой мщения, они рвались за пределы города в тщетной надежде освободить несчастных женщин и детей, франки ожидали нападения и выстроили неприступный заслон из щитов, но люди Инис-Требса, обезумевшие от гнева, кинулись в атаку. Среди них был и Блайддиг. Он погиб, сраженный франкским копьем. Мы, думнонийцы, наблюдали, как горстка оставшихся в живых мчалась под защиту городских стен. А что нам оставалось делать? Добавить свои тела к горе мертвецов? С трупа Блайддига содрали кожу, выпотрошили его и насадили на кол, воткнутый у края насыпной дороги, и мы вынуждены были смотреть на этот ужас до начала прилива. Но и на следующее утро, когда вода отхлынула, мы снова увидели просоленные морем останки несчастного Блайддига, разрываемые жадными чайками.
– Мы должны были пойти вместе с Блайддигом, – с досадой сказал Галахад.
– Нет.
– Лучше умереть как мужчина, сражаясь щитом к щиту, чем умирать с голоду.
– У тебя еще будет возможность ринуться на стену щитов, – пообещал я ему.
Но пока я занимался укреплением наших позиций. Мы завалили ведущие к нашей части стены дороги на тот случай, если франки ворвутся в город. Таким образом мы могли бы удерживать их до тех пор, пока всех наших женщин и детей уведут по вьющейся между каменными уступами узкого ущелья тропинке к спрятанному на северо-западной стороне острова кораблю. Мы навалили на днище судна камни, и оно дважды в день во время прилива скрывалось под водой, благодаря чему приливная волна не могла разбить его о прибрежные скалы. Я предвидел, что франки атакуют в момент отлива, и потому велел двоим нашим раненым бойцам быть наготове и, как только начнется сражение, спуститься к кораблю и освободить его от камней. Утлое суденышко было нашей последней надеждой.
На помощь нам не приплыл ни один корабль. Как-то утром на горизонте вспыхнул белый парус, и по городу разнесся слух, что плывет сам Артур, но парус удалялся и совсем скрылся в сизой дымке. Мы были предоставлены сами себе. По ночам мы тихо пели и рассказывали друг другу всяческие истории, а днем с тревогой наблюдали, как скапливаются на берегу военные отряды франков.
Атака началась днем на отливе. Они валили огромной толпой, в кожаных доспехах, железных шлемах, с высоко поднятыми деревянными щитами. Насыпная дорога кончалась почти под самой стеной. Франки пересекли небольшую песчаную косу и оказались перед главными воротами. Впереди нападающие несли огромное таранное бревно, заостренный конец которого был оправлен в бычью кожу, следом тащили длинные лестницы. В мгновение ока лестницы оказались приставленными к городской стене.
– Дайте им взобраться! – проревел Кулух.
Как только на одной из лестниц оказалось пять человек, он швырнул вниз огромный валун. Франки завопили, хватаясь за перекладины рушившейся лестницы. Когда Кулух поднял над головой второй валун, о его шлем звякнула стрела. И в ту же секунду стрелы засвистели над нашими головами, зазвенели о каменные стены метательные дротики. Франки волнами бились у подножия стены, накатывались и снова отступали. Мы швыряли камни, лили горячую воду. Каван втащил вверх одну из лестниц. Мы тут же разломали ее и закидали обломками карабкающихся наверх франков. Четыре женщины, сражавшиеся бок о бок с нами на крепостном валу, с трудом подняли обломок каменной колонны и спустили вниз по дождевому желобу. Криками радости встретили мы вопли придавленных колонной врагов.
– Вот она, грядущая тьма! – крикнул мне Галахад.
Он ликовал: пришел час последней битвы, и этот сильный человек плевал в глаза смерти. Галахад подождал, пока франк добрался до верхней перекладины лестницы, и с силой рубанул мечом. Голова врага отлетела и покатилась вниз, в песок, а обезглавленное тело так и торчало наверху лестницы, преграждая путь взбиравшимся следом франкам. Мы разбирали каменную кладку амбара, превращая обломки камней в боевые снаряды. Франки уже не осмеливались взбираться на стену и с угрожающими криками толпились внизу. Кажется, эта битва осталась за нами. Мы насмехались над врагами, выкрикивая, что их побили женщины, а уж в следующий раз, если они осмелятся приблизиться, в бой вступят наши воины. Не уверен, что они в панике могли расслышать эти насмешки, но, испуганные нашей дружной обороной, отступили. Однако главные их силы все еще ломились в ворота, и грохот тарана смешивался с беспрестанным барабанным боем.
Заходящее солнце удлинило тени, и они протянулись по песку вдоль западной оконечности мыса. Розовые облака покрыли небо. Чайки спрятались в каменных щелях. Двое наших раненых отправились проверить спрятанный корабль и освободить его от камней. Я все же хотел, чтобы он был наготове. Наступал вечер, и начинающийся прилив должен был оттеснить франков от стен. Мы уже готовились праздновать победу.
Но тут с противоположной стороны донеслись торжествующие крики, и мы увидели, что отброшенные от нашей стены франки устремились туда, откуда слышались звуки боя. Мы поняли, что город потерян. Позже, по рассказам уцелевших людей, нам стало ясно, как это произошло. Франкам удалось взобраться на низкую каменную ограду гавани, и они легко проникли в город.
Мы с Галахадом взяли двадцать солдат и повели их напрямик через сооруженные жителями города баррикады, Кулух остался охранять и защищать наш участок стены. Первые клубы дыма поднимались над поверженным городом.
Мы вместе с защитниками главных ворот бежали к центру. За первым же поворотом на каменных ступенях мы увидели врагов, карабкавшихся, как крысы, на крышу амбара. Сотни вражеских копьеносцев нескончаемым потоком захлестывали набережную и устремлялись к вершине городского холма. Их штандарты из бычьих рогов торчали уже повсюду, барабаны гудели непрестанно, и уже слышались в домах визг и вопли захваченных в плен женщин. Слева от нас, там, где франки укреплялись за парапетом набережной, внезапно возникли копьеносцы в белых плащах. Руководил ими Борс, кузен Ланселота и начальник дворцовой стражи. На какое-то мгновение мне показалось, что его появление решит исход битвы и ему удастся отбросить вторгшихся в город франков. Но вместо атаки он повернул своих воинов, и они стремительно понеслись по широким каменным ступеням, ведущим вниз к морю, там на причале стояли маленькие лодки. Отряд Борса спасался бегством. Среди них я заметил Ланселота, поддерживавшего под руку мать, и спешащих за ним следом перепуганных придворных. Филиды в панике покидали обреченный город.
Галахад сразил двух франков, пытавшихся преградить нам дорогу, но позади них улица темнела от черных вражеских плащей.
– Назад! – крикнул я и поволок Галахада в сторону.
– Дай мне драться!
Он пытался вырваться и обернуться лицом к двум другим воинам, бегущим к нам по узким каменным ступеням.
– Глупо умирать!
Я отпихнул его и, сделав ложный замах копьем, вонзил его острие в лицо одного из нападавших. Выпустив древко, я принял удар вражеского копья щитом и поспешил выхватить из ножен Хьюэлбейн. Удар меча пришелся по краю щита франка, и тот, не удержавшись, покатился вниз по ступеням.
– Только ты знаешь, как пробраться через город к нашей бухточке! – прокричал я Галахаду.
Над ступенями крутой лестницы одна за другой возникали фигуры обезумевших от кровавой битвы врагов. На просторной площадке у лестницы была гончарная лавка, изделия хозяина все еще стояли на полках и на столах под навесом аккуратными рядами. Я опрокинул стол, уставленный кувшинами и вазами, под ноги напиравшим врагам, швырнул им в лица подпорки навеса.
– Веди нас! – крикнул я.
Теперь нас могли спасти только тайные тропы. Переплетение аллей и садовых дорожек мог знать лишь давний житель Инис-Требса.
Вторгшиеся в город через главные ворота враги отрезали нас от Кулуха и его людей. Галахад вел наш небольшой отряд вверх по холму, свернул налево в тоннель, который тянулся под храмом, затем пересек сад и вывел к стене, на которой стоял бак для сбора дождевой воды. Под нами расстилался разоренный город. Разъяренные франки ломали все на своем пути, желая отомстить за своих мертвых, оставшихся на песке бухты. Плачущих детей усмиряли мечами. Я видел, как один франк, громадный воин в рогатом шлеме, сразил топором прижатых к стене четверых защитников. Дым валил уже из всех домов. Город был построен из камня, но мебель, деревянные крыши и просмоленные лодки горели отменно. Внизу, в море, взбаламученном начинающимся приливом, я заметил крылатый шлем Ланселота на одной из трех улепетывавших лодок, а надо мной в ожидании своего последнего часа розовел в лучах заходящего солнца великолепный дворец. Вечерний ветерок развеивал серый дымок и вздувал белые занавески на дворцовых окнах.
– Туда! – прокричал Галахад, указывая на узкую тропинку. – Идите по ней прямиком, и уткнетесь в спрятанную лодку.
Наши люди стремглав понеслись вниз по тропинке.
– Давай, Дерфель! – позвал меня Галахад.
Но я не двигался. Я глядел на вершину холма.
– Скорей, Дерфель! – торопил меня Галахад.
Я не слышал его. В голове моей звучал голос старика. Сухой, ироничный и недружелюбный голос, который словно приковал меня к месту.
– Пошли, Дерфель! – заорал мне в самое ухо Галахад.
«Вверяю тебе мою жизнь, – отдавались в мозгу слова старика. – Порукой твоя честь и совесть, Дерфель Думнонийский».
– Как мне добраться до дворца? – прокричал я Галахаду.
– До дворца?
– Говори как! – гневно крикнул я.
– Сюда, – сказал он, – сюда.
И мы полезли наверх.

Глава 3

Барды поют о любви, восхищаются кровавой бойней, превозносят королей, льстят королевам, но будь я поэтом, то восхвалял бы только дружбу.
В друзьях я был счастлив. Одним из них считал я Артура, но из всех моих друзей едва ли не лучшим оставался Галахад. Мы понимали друг друга без слов, но могли часами говорить не умолкая. Мы делили все, кроме женщин. Не сосчитать, сколько раз мы стояли плечом к плечу в стене щитов и сколько раз делили последний кусок хлеба. Люди принимали нас за братьев, да и мы думали так же.
И в тот страшный вечер, когда город под нами полыхал огнем, Галахад понял, что меня невозможно заставить бежать к спасительной лодке, что я нахожусь во власти неодолимого и таинственного зова богов, который заставил меня карабкаться вверх, к плывущему на фоне дымного неба и венчающему Инис-Требс дворцу. За нами по пятам поднимался ужас смерти, но пока еще мы опережали его, несясь по крыше церкви, спрыгивая в узкую улочку, протискиваясь сквозь толпу беженцев, которые верили, что церковь – их спасительное убежище. Мы, не останавливаясь, перемахивали один пролет лестницы за другим и наконец оказались на главной улице, огибающей холм Инис-Требс. Франки бежали со всех сторон, стараясь обогнать нас и первыми оказаться во дворце Бана, но мы все же опередили их и вместе с жалкой кучкой людей, уцелевших в этой резне, метались по переходам и площадям.
Стражники уже ушли из внутреннего двора. Дворцовые двери были распахнуты. Внутри жались к стенам испуганные женщины и дети. Занавески шевелились на ветру.
Я пробежал вереницу уставленных богатой мебелью комнат, миновал зеркальный зал, мельком заметив валявшуюся на полу арфу Леанор, и ворвался в просторную комнату, где Бан впервые принимал меня. Король был еще здесь. Он стоял у стола в белой тоге и с пером в руке.
– Слишком поздно, – сказал он, когда я остановился в дверях с обнаженным мечом. – Артур обманул мои ожидания.
В коридорах дворца раздавались крики, плач и вопли. Арочные окна были затянуты дымом.
– Пойдем с нами, отец, – позвал Галахад.
– Мне еще надо кое-что сделать, – недовольно откликнулся Бан. Он обмакнул перо в роговую чернильницу и начал писать. – Ты разве не видишь, что я занят?
Я распахнул дверь, ведущую в библиотеку, пересек пустую переднюю и увидел горбатого священника, стоявшего у полок со свитками. Полированный деревянный пол был устлан раскрытыми и развернутыми манускриптами.
– Ты поручил свою жизнь мне, – взъярился я, негодуя, что должен спасать какого-то уродливого старца, когда в городе так много беззащитных, – и потому обязан идти со мной! Сейчас же!
Священник не обратил на меня никакого внимания. Он лихорадочно выхватывал из полок свитки, разрывал ленточки, ломал печати, просматривал первые строки, мял, рвал и отшвыривал в сторону, хватая следующие пергаменты.
– Пошли! – проревел я.
– Погоди, – спокойно ответствовал Кельвин, вытаскивая очередной свиток. Он отбросил и этот и потянулся за другим. – Еще не время.
В дальних залах дворца послышался грохот и треск, раздались торжествующие крики, потонувшие в пронзительном визге и душераздирающих воплях. Галахад стоял у выхода из библиотеки, умоляя своего отца пойти с нами, но Бан только с досадой махнул сыну, прогоняя его. Затем дверь распахнулась настежь, и трое потных франкских воинов ворвались внутрь. Галахад рванулся им навстречу, но не успел добежать, как один из франков рубанул мечом по голове Бана. Мне показалось, что король умер от разрыва сердца за секунду до того, как вражеский клинок коснулся его. Франк собирался уже отрубить королю голову, как в него вонзилось копье Галахада. Второго нападавшего сразил мой Хьюэлбейн. Я отшвырнул тело убитого к двери, чтобы преградить путь третьему, рвавшемуся в комнату. Коридор заполнился дымом. Теперь Галахад стоял рядом со мной, его копье нацелилось на третьего франка, перепрыгнувшего через труп своего товарища. За его спиной послышался топот приближающихся врагов. Я поднял меч и отступил в проем библиотеки.
– Пошли, старый дурак! – в отчаянии крикнул я через плечо упрямому священнику.
– Старый, да, Дерфель, но дурак? Никогда!
Священник засмеялся, и что-то знакомое в этом клокочущем смехе заставило меня обернуться. Я увидел, как, словно во сне, распрямилась спина священника, исчез горб, и передо мной явился высокий стройный человек. Вдруг показалось, что он вовсе не уродлив, а, наоборот, величествен и прекрасен. От него исходила такая сила и мудрость, что я даже здесь, в окружении огня и смерти, почувствовал себя в большей безопасности, чем когда-либо. А он смеялся, довольный, что ему так долго удавалось обманывать меня.
– Мерлин! – ахнул я, и, должен сознаться, в глазах моих стояли слезы.
– Дай мне несколько минут, – сказал он, – придержи их. – Он продолжал выхватывать свитки, срывал с них печати и после мимолетного пытливого взгляда швырял на пол. Повязку с глаза он сорвал, и теперь было понятно, что это была лишь часть ловкого маскарада. – Сдержи их, – повторил он, устремляясь к следующей полке. – Я слышал, ты набил руку в битвах, так постарайся еще немного.
Галахад перенес арфу и стул арфистки к дверному проему, и мы приготовились охранять вход в библиотеку копьем, мечом и щитами.
– Ты знал, что это был он? – спросил я.
– Кто? – откликнулся Галахад, нанося удар копьем в круглый франкский щит.
– Мерлин.
– Это Мерлин? – Галахад был ошеломлен. – Я не знал.
Франк с завитыми в колечки волосами и окровавленной бородой с диким воплем замахнулся на меня копьем. Я перехватил его за наконечник у самой своей головы и притянул к себе, буквально насадив на острие Хьюэлбейна. Другое копье вонзилось в притолоку рядом со мной. Один из нападавших споткнулся об арфу, струны жалобно застонали, а франк грохнулся на пол, где его достал тяжелый ботинок Галахада. Нас теснили. Я прикрывался щитом, отбивал мечом направленные прямо в грудь удары. Дворец гудел от криков, наполнялся едким дымом. На наше счастье, франки, жаждавшие добычи, не видели ничего интересного для себя в библиотеке и кинулись в другие комнаты, надеясь пограбить там без помех.
– Мерлин тут? – снова недоверчиво спросил Галахад.
– Взгляни сам.
Галахад повернулся и с сомнением оглядел высокую фигуру старика, шарившего по полкам полуразоренной библиотеки Бана.
– Это и есть Мерлин?
– Да.
– Откуда ты узнал, что он здесь?
– Я не знал, – сказал я. – Ну-ка иди сюда, собака!
Эти слова были обращены к здоровенному франку, закованному в кожаные доспехи и размахивавшему военным топором с обоюдоострым лезвием. Воображая себя непобедимым героем, он орал воинственную песню. Пронзенный копьем Галахада, гигант выплюнул последние слова песни вместе с кровью. Топор его воткнулся в доски пола.
– Нашел! Нашел! – внезапно закричал Мерлин позади нас. – Конечно же, Силий Италик! У него никогда не было восемнадцати книг о Второй Пунической войне! Всего только семнадцать! Как я мог поверить в такую глупость? Ты прав, Дерфель, я – старый дурак! Последний дурак! Восемнадцать книг о Второй Пунической войне! Ха-ха! Любой ребенок знает, что их было только семнадцать! Я нашел ее! Пошли, Дерфель, не будем терять время. Не торчать же нам здесь всю ночь!
Мы с Галахадом вбежали в разоренную библиотеку. Я перевернул большой рабочий стол и припер им дверь, а Галахад рывком открыл окно, выходившее на запад. В библиотеку уже ломились франки. Мерлин сорвал с шеи деревянный крест и швырнул его в дверь. И тут же к потолку взметнулся сполох пламени. Мне показалось, что обрушилась стена и пламя вылетело из перевернувшейся печки, но Мерлин расхохотался. Он заявил, что все это натворил кинутый им крест.
– Иногда и негодные вещи могут сгодиться, – сказал он, взирая на корчащихся в огне вспыхнувшего креста врагов. – Жарьтесь, черви, жарьтесь! – Мерлин поспешно запихивал драгоценный свиток за пазуху. – Ты когда-нибудь читал Силия Италика? – спросил он.
– Никогда и не слыхал о нем, лорд, – бормотал я, увлекая его к открытому окну.
– Он писал эпические стихи. Да, дорогой мой Дерфель, эпические! – Мерлин вырвался и положил руку мне на плечо. – Позволь дать тебе один совет. – Он говорил серьезно. – Остерегайся эпических стихов. Поверь моему опыту.
Я готов был расплакаться, как ребенок. Таким облегчением было снова глядеть в его мудрые, суровые глаза. Словно отец смотрит на меня из далекого детства.
– Я так скучал по тебе, лорд, – выпалил я.
– Не время распускать нюни! – вдруг рявкнул Мерлин и сам помчался к окну, когда к нам сквозь огонь рванулся обезумевший от боли и злобы франк с поднятым копьем. Волосы его дымились, рот исказился в крике.
Я отбил щитом направленное мне в грудь острие копья и свалил врага ударом меча.
– Сюда! – кричал Галахад, успевший выпрыгнуть в сад.
Я добил умиравшего франка и, обернувшись, увидел, что Мерлин вновь устремился к столу.
– Скорей, лорд! – завопил я.
– Кошка! – откликнулся Мерлин. – Не могу же я бросить кошку!
– Ради всех богов, лорд! – взмолился я, но Мерлин уже протискивался под стол, вытягивая за лапу испуганную серую кошку.
С кошкой на руках он наконец перелез через подоконник в сад, отделенный от бухты живой изгородью кустов. Заходившее солнце заливало небо и дрожащую воду бухты потоками кровавого света. Мы продрались сквозь кусты и устремились вслед за Галахадом вниз по каменным ступеням, мимо хижины садовника, свернули на узкую опасную тропу, что огибала гранитный пик. С одной стороны над нами взметнулась к небу гладкая каменная стена, а с другой – зияла пропасть. Но Галахад с детства знал каждый поворот тропы и уверенно вел нас вниз к темной воде.
В море плавали тела убитых. Наша лодка, забитая беглецами и ушедшая в воду почти до краев, чудом держалась на поверхности примерно в четверти мили от берега. Гребцы налегали на весла, стараясь уплыть как можно дальше. Я рупором сложил ладони у рта и прокричал:
– Кулух!
Скала эхом усилила мой голос, но он потерялся в криках и воплях, несущихся из гибнущего Инис-Требса.
– Пусть плывут, – спокойно сказал Мерлин, затем пошарил под замызганным монашеским одеянием. – Подержи ее.
Он сунул мне в руки кошку, продолжая копаться за пазухой. Наконец вытащил маленький серебряный рог, приложил его к губам и дунул. Раздался протяжный мелодичный звук.
Почти мгновенно из-за поворота выскользнула маленькая парусная барка. Сидевший в ней человек ловко правил прикрепленным к корме веслом. В пузатом суденышке с высоко задранным острым носом как раз хватило места для всех, а на дне его лежал небольшой сундучок, запечатанный знаком Мерлина, изображением бога Цернунна.
– Я все приготовил заранее, – просто сказал Мерлин, – как только стало ясно, что бедняга Бан не понимает, какое богатство эти свитки. Немало пришлось потратить сил, чтобы разобраться в путанице на полках. Хоть на свитках и были нацеплены ярлыки, но бестолковые филиды без конца все путали, не говоря уж о том, что правили тексты, желая их улучшить. А иногда и просто крали, желая выдать стихи древних писателей за свои собственные. Один негодяй целых полгода мусолил рукопись Катулла, а потом положил не на ту полку, да еще и под именем Платона. Приветствую тебя, дорогой мой Каддиг! – помахал он рукой лодочнику. – Все в порядке?
– Да, если не считать умирающего города, – прохрипел Каддиг.
– Но ты сохранил мою коробку, – Мерлин кивнул на запечатанный сундучок, – а это самое главное.
Крутобокий парусник был когда-то дворцовой прогулочной лодкой, на которой перевозили пассажиров на корабли, стоявшие поодаль на якоре. Теперь на ее борт ступили мы. Мрачный Каддиг резко развернул суденышко и направил его в открытое море. Никто не заметил нашего отплытия, только позади почти беззвучно булькнуло в воду случайно пущенное со скалы копье. Мерлин взял у меня из рук кошку и уютно устроился на носу лодки, а мы с Галахадом не отрывали глаз от погибавшего в огне острова.
Дым стелился по воде. День умирал вместе с прекрасным городом, отпеваемый криками обреченных. В опускавшейся ночной тьме мы еще могли различить фигуры последних франков, прыгавших с насыпной дороги и устремлявшихся к разрушенным стенам павшей крепости. Солнце ушло за мыс, и над всем теперь властвовал багровый отсвет пожара. Высоким костром пылал вознесенный на вершину холма чудо-дворец. Тучи невесомого пепла осыпались в море. Ярче всего горела библиотека. Вспыхивали один за другим сухие свитки, и всполохи пламени выстреливали в небо из недр дворца, словно из преисподней. Это был погребальный костер короля Бана, освещавший последним отблеском тьму кровавой ночи.
Галахад плакал. Он опустился на колени и, опершись на копье, смотрел, как его родной дом превращается в пепелище. Молчаливой молитвой провожал Галахад душу своего отца в иной мир. Море, благосклонное к нам, было спокойно. Красные блики плясали на черных волнах, будто цвет крови и смерти, принесенной нашими врагами в покоренный и разрушенный ими город. Инис-Требс так и не был восстановлен. Стены превратились в оплывшие груды камней, сквозь которые пробивались буйные заросли сорняков, а в развалинах нашли прибежище морские птицы. Франкские рыбаки избегают этих мест, ставших могилой для многих сотен людей. Они больше не называют остров Инис-Требс, ему дали новое имя, звучащее на их гортанном языке как Гора Смерти. И до сих пор, сказывают моряки, по ночам, когда пустынный остров поднимается черным силуэтом над обсидиановой водой, можно слышать женские стенания и детский плач.
Мы причалили к пустынному берегу в западной части бухты. Покинув лодку, мы понесли запечатанный сундучок Мерлина вверх по скалистому обрыву, заросшему искореженным бурей боярышником. Пала глухая ночь, когда мы наконец достигли вершины мыса. В последний раз я обернулся, чтобы посмотреть на Инис-Требс, тлеющий как уголек во тьме, а затем, отягощенный грузом вины и печали, ступил на длинную дорогу, ведущую домой, где Артур волен был судить меня. Инис-Требс погиб безвозвратно.

* * * 

В устье той самой реки, где я когда-то молился Белу и Манавидану о благополучном возвращении, мы сели на корабль, державший путь в Британию. Здесь же, на реке, мы нашли и Кулуха. Его перегруженная лодка наскочила на мель и застряла в иле. Леанор и большинство наших людей были живы. Корабль, на котором мы пустились в плавание, давно стоял у берега. Его капитан в надежде хорошо заработать на несчастье других поджидал здесь спасавшихся беженцев. Но Кулух приставил свой меч к горлу этого алчного человека и заставил его везти нас бесплатно. Мы переждали ночь, освещенную пылающим Инис-Требсом, а утром подняли якорь и поплыли на север.
Мерлин задумчиво смотрел на удалявшийся берег, а я глядел на него, не веря еще по-настоящему, что старец вернулся к нам. Он был высоким, костистым человеком с длинными белыми волосами, которые теперь, когда не надо было выдавать себя за неопрятного, взлохмаченного Кельвина, он расчесал и собрал на затылке, туго перетянув черной лентой. Туго обтянутое кожей лицо Мерлина было матовым, цвета старого полированного дерева, зеленые глаза молодо блестели, тонкие ноздри заостренного носа нервно подрагивали. Размышляя, он привычно крутил заплетенные в мелкие косички длинные усы и бороду. Никто не знал, сколько ему лет, но я наверняка не встречал такого старого и в то же время словно лишенного возраста человека. Разве что друид Бализ мог сравниться с ним по прожитым годам. Но Мерлин выглядел намного крепче и моложе. У него сохранились зубы все до последнего, а резвостью он мог бы поспорить с юными воинами, хотя обожал притворяться слабым и беспомощным стариком. Одевался Мерлин всегда во все черное и обычно носил в руке черный посох, хотя сейчас, покидая негостеприимную Арморику, он держал в руке не этот символ власти, а серую ободранную кошку.
Неодолимая властная сила исходила от Мерлина, и не были этому причиной ни его высокий рост, ни высокое положение. Как и Артур, он обладал способностью господствовать над толпой, и когда уходил, создавалось впечатление невыносимой пустоты. Однако Артур всюду привносил ощущение светлой радости и покойной уверенности, а Мерлина словно окружало облако тревоги и беспокойства. Когда он смотрел на тебя, казалось, что его глаза видят насквозь, проникая в самые глубинные тайники твоей души, и, главное, это явно забавляло его. Мерлин был непоседливым, нетерпеливым, подвижным, и в то же время каждое его движение, любое слово будто дышали великой мудростью. Он словно бы презирал все на свете, свысока смотрел на всех и любил всего лишь нескольких людей. Одним из них был Артур, другой – Нимуэ, а третьим, надеюсь, я, хотя по-настоящему никогда не мог сказать этого наверняка, потому что Мерлин вечно притворялся, скрывая свои подлинные чувства и привязанности.
– Что ты смотришь на меня, Дерфель? – спросил Мерлин, стоявший на корме спиной ко мне.
– Боюсь снова потерять тебя, лорд.
– Какой же ты восторженный глупец, Дерфель. – Он повернулся и хмуро посмотрел на меня. – Нет, мне определенно надо было швырнуть тебя обратно в яму Танабурса. Отнеси сундучок в мою каюту.
Мерлин занял каюту капитана корабля, куда я и отнес сундучок. Следом за мной нырнул в низкую дверь и Мерлин. Он переворошил капитанские подушки, устраивая для себя уютное местечко, и уселся с протяжным блаженным вздохом. Серая кошка прыгнула ему на колени, а я по его требованию развернул на грубо сколоченном, усеянном рыбьей чешуей столе толстый свиток, из-за которого он рисковал жизнью.
– Что это? – спросил я.
– Одно из самых больших сокровищ, которыми владел Бан, – сказал Мерлин. – Остальное всего-навсего греческий и римский хлам, среди которого, может, и нашлось бы несколько достойных вещей.
– И что же это? – повторил я.
– Свиток, дорогой Дерфель, – проговорил он так, будто я уж совсем был дураком и задал глупейший вопрос. Мерлин приник к круглому корабельному окошку, глядя на вздувшийся парус сквозь сизую пелену дыма, поднимающегося над островом. – Хороший ветер! – весело сказал он. – К вечеру будем дома. Я скучал по Британии. – Он перевел взгляд на свиток. – А Нимуэ? Как там мое дорогое дитя? – спросил он, проглядывая первые строки свитка.
– Она была изнасилована и потеряла глаз, – тихо сказал я.
– Такое случается, – легкомысленно заметил Мерлин.
Его бессердечность ошеломила меня. Я помолчал, потом снова спросил, что же такое важное скрыто в этом свитке.
Он вздохнул:
– Ты невыносимо назойлив, Дерфель. Ладно, потешу тебя. – Он отпустил край манускрипта, и тот снова свернулся в рулон. Откинувшись на влажные капитанские подушки, Мерлин спросил: – Ты, конечно, знаешь, кто был Каледдин?
– Нет, лорд.
Он воздел руки к низкому потолку каюты.
– И ты не стыдишься своего невежества, Дерфель? – возмущенно воскликнул он. – Каледдин был друидом Ордовикии. Ужасное племя, поверь мне. Одна из моих жен была ордовиканкой, а одного такого существа достаточно, чтобы испортить дюжину жизней. Больше такого со мной никогда не случится. – Он поежился от неприятного воспоминания, затем пристально поглядел на меня. – Нимуэ изнасиловал Гундлеус, верно?
– Да, – подтвердил я, недоумевая, откуда ему это известно.
– Глупец! Вот глупец! – Казалось, Мерлин вовсе и не расстроен несчастьем своей любовницы. – Как же он будет страдать! Нимуэ сердится?
– Она в ярости.
– Хорошо. Ярость очень полезна, а дорогая Нимуэ в этом талантлива. Одной вещи я не терплю в христианах – их кротости. Как можно считать кротость добродетелью? Кротость! Ты можешь вообразить себе рай, напичканный кротостью? Какая мерзость! Еда простынет, пока все уступают друг другу миску. Кротость – это гадость, Дерфель. Гнев и эгоизм – вот что движет людьми и двигает мир. – Он засмеялся. – Теперь о Каледдине. Для ордовиканца он считался прекрасным друидом, не таким, как я, конечно, но и у него случались удачи. Мне понравился твой порыв убить Ланселота. Жаль, между прочим, что ты не довел дело до конца. Я полагаю, он успел сбежать из города?
– Да. Как только понял, что Инис-Требс обречен.
– Моряки говорят, что крысы первыми бегут с тонущего корабля. Бедняга Бан. Он был добряк, но глупец.
– Он не знал, кто ты? – спросил я.
– Конечно, знал, – пожал плечами Мерлин. – Нельзя обманывать того, кто приютил тебя. Но он больше никому не сказал. Иначе эти надоеды поэты замучили бы меня, требуя волшебным способом омолодить их. Но с мелочным волшебством, Дерфель, больше хлопот, чем с большим. Кто я, знал Бан и еще Каддиг. Он мой слуга. Значит, бедняга Хьюэл мертв?
– Если знаешь, зачем спрашиваешь? – удивился я.
– Я просто беседую, – возразил он. – Беседа – одно из важных искусств, Дерфель. Невозможно шагать по жизни только с мечом, копьем и щитом да дикими воинственными воплями. Человек этим не кончается, запомни, Дерфель.
Он чихнул.
– Откуда ты узнал, что Хьюэл мертв? – спросил я.
– Бедвин написал.
– Бедвин писал тебе все эти годы? – ахнул я.
– Конечно! Он нуждался в моих советах. А ты считал, что я исчез?
– Ты действительно исчез, – обиженно ответил я.
– Чепуха. Ты просто не знал, где меня искать. Но Бедвин не во всем со мной советовался. И такую путаницу устроил! Мордред жив! Настоящая глупость. Ребенка надо было удавить его же пуповиной, но разве можно было убедить в этом Утера? Он, бедняга, считал, что жизнь передается через жизнь. Глупость! Ребенок как теленок. Если животное рождается калекой, ты бьешь его по черепу и тем оказываешь услугу корове. Она родит другого. Для того боги и сделали сотворение ребенка таким приятным, чтобы не жалеть умерших. Конечно, женщинам приходится рожать в муках, но кто-то должен страдать. И спасибо богам, что страдать должны они, а не мы.
– У тебя когда-нибудь были дети? – спросил я, поражаясь, почему не догадался спросить об этом раньше.
– Странный вопрос! Конечно были. – Он, казалось, не ожидал от меня такой глупости. – Но я никогда особенно и не любил ни одного из них, и, к счастью, большинство умерло. Остальных я просто не признал. Один, по-моему, даже стал христианином. – Мерлин пожал плечами. – Я предпочитаю окружать себя чужими детьми. Они благодарнее родных. Так о чем же мы толковали? А, да, о Каледдине. Ужасный человек.
Он неодобрительно покачал головой.
– Этот свиток он написал? – спросил я.
– Не будь глупцом, Дерфель! – вспылил он. – Друидам ничего не позволено записывать. Это против правил. Ты должен знать. Как только что-нибудь запишешь, оно закрепится и станет неизменным навсегда. Люди спорят, ссылаются на записанное, старые тексты порождают новые, эти, в свою очередь, рождают власть, люди превращаются в рабов манускриптов, спорят так рьяно, что наконец начинают убивать друг друга. Если ты никогда ничего не записываешь, никто точно не знает, что ты сказал, потому что это всегда можно изменить. Неужто мне нужно объяснять тебе такие простые вещи?
– А что написано в свитке, ты можешь объяснить? – смиренно произнес я.
– Именно это я и делаю! Но ты все время перебиваешь меня и уводишь разговор в сторону. Какое невежество! И только подумать, что ты воспитывался на Торе! Нужно было пороть тебя почаще. Я слышал, Гвилиддин восстанавливает мой дом?
– Да.
– Хороший, честный человек Гвилиддин. Мне бы самому заняться домом, но он молодец.
– Свиток, – напомнил я ему.
– Знаю! Знаю! Как я уже сказал, Каледдин был друидом. Ордовиканцем. И это говорил. Ужасные существа эти ордовиканцы. Ладно, поверни свои мысли назад к Черному году и спроси себя, откуда Светонию было ведомо все о нашей религии? Ты, полагаю, знаешь, кем был Светоний?
Вопрос был обидным, потому что все бритты знали и поносили имя Светония Паулина, правителя, назначенного императором Нероном, того, кто за четыре сотни лет до нашего времени, в год, названный Черным, практически уничтожил нашу религию. Каждый бритт с детства помнил страшную историю о том, как два легиона Светония разрушили святилище на Инис-Моне. Как и Инис-Требс, Инис-Мон был островом, величайшим святилищем наших богов, но римляне однажды пересекли проливы и убили всех друидов, бардов и жриц. Они порубили священные рощи и осквернили святое озеро. Сохранилась лишь тень прежней великой религии, а наши друиды, подобные Танабурсу и Иорвету, были всего лишь жалким эхом той древней славы.
– Я знаю, кто такой Светоний, – твердо сказал я.
– Был и другой Светоний, – проговорил Мерлин, словно забавляясь. – Римский писатель, и довольно хороший. У Бана хранилось его произведение «О блистательных мужах», большая часть которого посвящалась жизни поэтов. Особенно любил Светоний поболтать о Вергилии. Просто невероятно, чего только не тянут к себе в постель поэты. По большей части, правда, друг друга. Жаль, что эта работа сгорела, потому что нигде я не нашел ни одной копии, а теперь от всего остался лишь пепел. Вергилий может быть спокоен. Но дело в том, что Светоний Паулин, прежде чем нападать на Инис-Мон, желал разузнать все о нашей религии. Он хотел быть уверенным, что мы не сумеем превратить его в жабу или поэта. Потому он отыскал предателя, друида Каледдина. И Каледдин надиктовал все, что знал, римскому писцу, который превратил наши знания в отвратительную латынь. Гадкая она или нет, но это единственная запись, хранящая секреты нашей древней религии. Все ее тайны, все ритуалы, все символы и всю ее силу. И это, дитя мое, именно она, та самая рукопись.
Он так резко ткнул рукой в манускрипт, что смахнул его со стола.
Я нагнулся и вытащил из-под койки капитана закатившийся туда свиток.
– А мне-то казалось, – пробормотал я, – что ты христианин, который пытается вычислить размах крыльев ангела.
– Не кощунствуй, Дерфель! Что же касается размаха ангельских крыльев, то это просто: он зависит от роста и веса ангела. – Он опять развернул свиток и углубился в чтение. – Я искал это сокровище повсюду. Даже в Риме! А свиток все это время лежал в библиотеке старого дурня Бана под биркой восемнадцатого тома Силия Италика. Это только доказывает, что глупец не читал эту вещь, хотя и твердил, что она прекрасна. И все же я думаю, что кто-нибудь прочитал ее. Но как им это удалось? – Он пожал плечами.
– Неудивительно, что ты потратил целых пять лет, чтобы отыскать рукопись, – проговорил я, думая о том, как много людей тосковали о Мерлине все это время.
– Ерунда. Я узнал о существовании свитка только год назад. До того я искал другие вещи: Рог Бран Галеда, Нож Лауфродедда, Доску для игры в кости Гвенддолау, Кольцо Элюнед. Сокровища Британии, Дерфель… – Он замолчал, глядя на запечатанный сундук, затем опять поднял взгляд на меня. – Сокровища – ключи от власти, Дерфель, но без секретов, скрытых в этом свитке, они просто обычные мертвые предметы.
В его голосе послышалось редкое для него благоговение, и неудивительно, потому что Тринадцать Сокровищ были самыми таинственными и священными талисманами Британии. Как-то ночью в Беноике, когда мы дрожали во тьме, прячась от франков за деревьями, Галахад позволил себе усомниться в самом существовании Сокровищ, не веря, что они могли пережить годы долгого римского правления. Но Мерлин всегда твердил, что старые друиды, предвидя поражение, спрятали их так глубоко, чтобы ни один римлянин не смог отыскать. Собирание этих Тринадцати Сокровищ стало целью всей его жизни. Он мечтал о том вызывающем благоговение дне, когда они, собранные вместе, станут действовать. Как это сделать, и было, оказывается, описано в свитке Каледдина.
– Но все же что говорит нам свиток? – спросил я нетерпеливо.
– Откуда мне знать? Ты не даешь мне времени почитать. Почему бы тебе не уйти и не заняться полезным делом? Помахать веслами… или чем там занимаются обычно моряки? – Он подождал, пока я дойду до двери. – Да, и еще одна вещь, – добавил он задумчиво.
Я обернулся и увидел, что он опять уткнулся в густо исписанный свиток.
– Лорд? – окликнул я его.
– Я просто хотел поблагодарить тебя, Дерфель, – рассеянно проговорил он. – Спасибо. Я знал, что ты когда-нибудь пригодишься.
Передо мной снова возник пылающий Инис-Требс и мертвый Бан.
– Я обманул ожидания Артура, – горько сказал я.
– Все обманули ожидания Артура. Слишком многого он ждет от других. А теперь иди.

* * * 

Я предполагал, что Ланселот и его мать Элейна поплывут на запад, в Броселианд, и там присоединятся к толпе беженцев из королевства Бана, но они вместо этого направились на север, в Британию, а точнее – в Думнонию.
Из Думнонии они двинулись в Дурноварию и добрались до города за два дня до того, как высадились на берег мы с Мерлином и Галахадом.
Королевский отряд Беноика плыл на трех быстрых кораблях. Каждый из них заранее, задолго до падения Инис-Требса, был загружен запасами продовольствия, а трюмы до отказа забиты золотом и серебром, за которыми безуспешно охотились франки. Как только отряд королевы Элейны добрался до Дурноварии, сокровища были спрятаны. Длинной вереницей тянулись беженцы, босоногие, в окровавленных лохмотьях, со спутанными и хрустящими от морской соли волосами, но с зажатыми в руках копьями и мечами. Элейна, королева Беноика, и Ланселот, теперь король потерянного королевства, тащились по главной улице, чтобы, как нищие, вымаливать милостыню у ворот дворца Гвиневеры. За ними брели потрепанные стражники, оборванные поэты и помятые придворные, которые, как жалостливо причитала Элейна, были единственными, кто выжил в этой резне.
– Если бы только Артур сдержал свое слово, – рыдала она, обращаясь к Гвиневере, – если бы он сделал лишь половину из того, что обещал!
– Мама! Мама! – пытался урезонить ее Ланселот.
– Единственное, что я хочу, – это умереть, дорогой мой, – всхлипнула Элейна.
Гвиневера не осталась равнодушной. Она велела принести одежду, приготовить баню и накрыть стол. Несчастным налили вина, перевязали раны, призвали Артура и с вниманием выслушали их истории.
А истории были удивительными. Они распространились по городу и к тому времени, когда мы прибыли в Дурноварию, долетели до каждого уголка Думнонии и даже перепорхнули через границы страны, пересказанные в бессчетных бриттских и ирландских пиршественных залах. Это была настоящая легенда о великих героях. О том, как Ланселот и Борс удерживали Ворота Водяного и как покрыли ковром из мертвых франков прибрежные пески и насытили трупами врагов морских чаек. Франки, говорилось в этой легенде, молили о пощаде, опасаясь вспышек клинка Танлладвира в беспощадной руке Ланселота. Но вопреки мужеству Ланселота за его спиной трусливые защитники крепости сдали ее врагам. Франки оказались внутри города, и если за пределами городских стен сражение было страшным, то здесь оно превратилось в ужасающее побоище. Один за другим падали враги, запруживая узкие улицы, но даже самые великие герои древности не могли бы сдержать столь многочисленных захватчиков в железных шлемах, которые возникали из окружавшего остров моря, как демоны, рожденные кошмаром Манавидана. Отступили герои, которых враг превосходил в числе. Оставляя позади себя груды вражеских трупов, они пятились к дворцу, где Бан, их добрый король Бан, стоя на высокой террасе, всматривался в морскую даль, ожидая кораблей Артура. «Они появятся! – шептал Бан. – Артур сдержит свое обещание!»
Король, толковала легенда, не хотел покидать террасу. Как же так, рассуждал он, появится Артур, а его, короля, не будет на месте? Что скажут люди? Поцеловав руку верной жены, обняв своего наследника, пожелав им счастливого ветра по дороге в Британию, он остался дожидаться Артура. Король стоял неподвижно, обратив взор к морю, которое так и не принесло на своих волнах спасения.
Это была волнующая история. Пока еще думали, что ни один корабль не вырвался из Арморики, рассказывалось и об отряде из Думнонии, людях, ведомых Кулухом и Дерфелем. Именно они позволили врагу войти в Инис-Требс.
– Они дрались, – благородно уверял Гвиневеру Ланселот, – но не могли сдержать врага.
Артур, который сражался против саксов Кердика, с трудом вырвался в Дурноварию, чтобы приветствовать гостей. Он прибыл всего лишь несколькими часами раньше нашей печальной процессии, которая тащилась по дороге, тянувшейся от моря мимо высоких травянистых валов Май-Дана. Один из стражников у южных ворот города узнал меня и впустил нас.
– Вы поспели как раз вовремя, – сказал он.
– К чему? – спросил я недоуменно.
– Артур здесь. Они собираются рассказывать ему историю Инис-Требса.
– Прямо сейчас? – Я глянул в сторону маячившего на западном холме дворца. – Мне бы хотелось послушать.
И мы поспешили войти в город. Меня подгоняло еще и нетерпение увидеть церковь Сэнсама, которую он построил для Мордреда. Но в центре, к моему удивлению, не оказалось ни церкви, ни храма, лишь пустырь, заросший сорняком.
– Нимуэ, – усмехнулся я.
– Что? – переспросил Мерлин.
Желая остаться неузнанным, он по самые брови закрылся капюшоном.
– Некий человечек, – сказал я, – задумал построить на этом месте церковь. Гвиневера призвала Нимуэ, чтобы остановить его.
– Значит, Гвиневера не так уж неразумна? – спросил Мерлин.
– А разве я говорил это?
– Нет, дорогой Дерфель, не говорил. Пошли?
Мы свернули в сторону дворца. Наступил вечер, и дворцовые слуги зажигали факелы вдоль всего внутреннего двора, где уже собиралась густая толпа, безжалостно топтавшая розы Гвиневеры. Все жаждали посмотреть на Ланселота и Артура. Нас никто не узнал. Мерлина скрывал капюшон, а мы с Галахадом были в шлемах с волчьими хвостами, скрывавших лица. Стиснутые в дальней аркаде, мы вместе с Кулухом и еще дюжиной наших людей затерялись в толпе.
И тут, в ночной полутьме, мы услышали историю падения Инис-Требса.
Ланселот, Гвиневера, Элейна, Артур, Борс и Бедвин стояли на противоположном конце внутреннего двора, где мостовая поднималась на несколько футов над остальной частью пространства, создавая как бы естественную сцену, что подчеркивалось и чередой пылавших факелов, уходивших вниз ступенями. Я искал Нимуэ, но не видел ее. Епископа Сэнсама тоже не было здесь. Епископ Бедвин произнес молитву, и христиане в толпе, бормоча, крестились. Наступила тишина, все приготовились слушать ужасную историю падения Инис-Требса. Рассказывал Борс. Он вышел вперед и, стоя на верхней ступени подиума, громким голосом повествовал о войне Беноика, и замершие люди слушали разинув рот. Они встречали вздохами слова об ужасах осады и отвечали приветственными криками на рассказ о героизме Ланселота. А тот, как бы пытаясь унять вспышки восторга, поднимал обмотанную бинтами руку и смущенно покачивал головой, будто стеснялся принимать на свой счет безудержную хвалу толпы. Элейна, задрапированная в черное, стояла рядом со своим сыном и плакала. Борс не стал нажимать на вину Артура, не явившегося на помощь и не поддержавшего обреченный гарнизон; он просто сказал, что Ланселот, конечно же, все понимал и оправдывал Артура, бившегося в этот момент в Британии, но король Бан, этот добрый и наивный человек, питал несбыточные надежды. Артур согласно кивал головой и, казалось, тоже готов был вот-вот прослезиться. Особенно растрогался он, когда Борс рисовал слащавую картину прощания короля Бана с женой и сыном. Мои глаза тоже щекотали наворачивавшиеся слезы, но не ложь Борса вызывала их, а явная радость снова видеть Артура. Он не изменился. То же костистое, суровое лицо и внимательные, полные сочувствия глаза.
Бедвин спросил, что сталось с людьми Думнонии, и Борс с видимой неохотой выдавил из себя короткий рассказ о нашей печальной смерти. Толпа издала стон, когда выяснилось с его слов, что это мы, люди Думнонии, сдали врагу городскую стену. Борс поднял руку в перчатке.
– Они бились хорошо! – сказал он, но толпа была безутешна.
Мерлин, казалось, не обращал никакого внимания на болтовню Борса. Он как ни в чем не бывало перешептывался с каким-то человеком в толпе. Потом шаркающей походкой подошел и тронул меня за локоть.
– Мне надо пописать, дорогой мальчик, – прошамкал он голосом Кельвина. – Мочевой пузырь старика слаб. Ты займись этими дураками, а я скоро вернусь.
– Ваши люди дрались хорошо! – крикнул толпе Борс. – Пусть они были повержены, но умерли как мужчины!
– И теперь, будто призраки, они вернулись из иного мира! – крикнул я и стукнул щитом о колонну, подняв известковое белое облачко. С этими словами я шагнул в свет факелов. – Ты лжешь, Борс!
Кулух выступил вперед и встал рядом со мной.
– Я тоже утверждаю: ты лжешь! – проревел он.
– И я говорю это! – присоединился к нам Галахад.
Я вытащил Хьюэлбейн. Звук стали, скользящей вдоль деревянного горла ножен, заставил толпу отхлынуть назад, образовав узкий коридор. Прямой линией через потоптанные розы протянулся этот живой коридор до самого подиума. И мы трое, утомленные в битвах, измотанные дорогой, запыленные, в шлемах и доспехах двинулись вперед. Мы шли медленным, размеренным шагом, и ни Борс, ни Ланселот, приковав свои взгляды к развевающимся волчьим хвостам, не осмелились произнести ни слова. Я остановился посреди двора и вонзил Хьюэлбейн в клумбу с розами.
– Мой меч говорит, что ты лжешь! – прокричал я. – Дерфель, сын раба, утверждает, что Ланселот ап Бан, король Беноика, лжет!
– Кулух ап Галайд говорит то же самое! – И Кулух воткнул свой выщербленный клинок рядом с моим.
– И Галахад ап Бан, принц Беноика, тоже! – Меч Галахада мягко вошел в землю.
– Никто не смог взять защищаемую нами стену, – сказал я, снимая шлем, чтобы Ланселот мог взглянуть мне прямо в глаза. – Ни один франк не появился на гребне стены, зато у ее подножия была гора мертвецов.
– А рядом с нашим отцом, – Галахад тоже снял шлем, – в последний час был не ты, брат, а я!
– И на тебе, Ланселот, – закричал я, – не было бинтов, когда ты улепетывал из Инис-Требса. Что же случилось? Может, занозил палец, карабкаясь на борт бегущего корабля?
Негодующий рев взлетел к небу. Стражники Борса, стоявшие сбоку, выхватили мечи и принялись выкрикивать оскорбления, но Каван с горсткой наших людей протолкались сквозь толпу с воинственно поднятыми копьями.
– Ни один из вас, трусливые ублюдки, не поднял меча в битве за крепость, – рявкнул Каван, – осмельтесь подраться сейчас!
Ланваль, командир стражи Гвиневеры, приказал своим лучникам выстраиваться в ряд на террасе. Элейна побелела, Ланселот и Борс, стоявшие по обе стороны от нее, казалось, дрожали. Епископ Бедвин визгливо требовал, чтобы Артур восстановил порядок. Артур вытащил Экскалибур и звякнул им о щит. Ланселот и Борс попытались затесаться за спины стоявших на террасе, но Артур махнул рукой, требуя, чтобы они вышли вперед. Затем он повернулся к нам, троим воинам, высившимся посреди двора. Толпа смолкла, и лучники опустили луки с вложенными в тетиву стрелами.
– В битве, – не повышая голоса, проговорил Артур, словно призывая всех прислушаться к его словам, – все перемешивается. Люди редко могут видеть все, что происходит во время боя. Так много вокруг шума, так много хаоса, так много ужаса и смертей. Наши друзья из Инис-Требса, – и он полуобнял Ланселота рукой с обнаженным мечом, – ошиблись, но это была нечаянная ошибка. Наверняка какой-то несчастный, ошеломленный битвой человек поведал им историю о вашей гибели, и они этому поверили. Но теперь, к счастью, все разъяснилось. Не надо ссориться. В битве за Инис-Требс было достаточно славных дел, чтобы хватило на всех. Разве я не прав?
Артур обернулся со своим вопросом к Ланселоту, но ответил Борс.
– Я ошибся, – смиренно сказал он, – и рад, что это была ошибка.
– Я тоже, – звучным голосом произнес Ланселот.
– Вот и хорошо! – обрадовался Артур и с улыбкой поглядел на нас троих. – Теперь, друзья мои, вложите ваши мечи в ножны. Здесь у нас не будет никакой вражды. Вы все герои, все!
Он подождал, но никто из нас не двинулся. Пламя факелов играло на наших шлемах, скользило по клинкам обнаженных мечей, готовых к схватке во имя правды. Улыбка стерлась с лица Артура, он словно распрямился, вытянулся во весь рост.
– Я приказываю вам! – сурово произнес он. – Это мой дом. Ты, Кулух, и ты, Дерфель, вы давали мне клятву. Хотите ее нарушить?
– Я защищаю свою честь, лорд, – твердо сказал Кулух.
– Твоя честь у меня на службе, – резко отпарировал Артур, и металла в его голосе было достаточно для того, чтобы заставить меня вздрогнуть. Доброта Артура часто заставляла забывать, что он стал военачальником вовсе не по мягкости характера. Он много говорил о мире и примирении, но в битве его душа освобождалась от миролюбия и с ожесточением предавалась убийству. Теперь он угрожал убийством нам, положив руку на рукоять Экскалибура. – Вложите ваши мечи, – приказал он, – если не хотите, чтобы я вынул свой.
Не могли же мы биться со своим лордом! Оставалось подчиниться. Галахад, свободный от клятвы, последовал, однако, нашему примеру. Мы покорились, чувствуя, что нас обманули, но Артур, восстановив мир в своем доме, опять улыбнулся. Он раскрыл объятия и шагнул к нам. Радость его была столь искренней, что обида моя тут же улетучилась. Он обнял своего кузена Кулуха, затем заключил в объятия меня, и я ощутил на щеке горячую слезу своего лорда.
– Дерфель, – сказал он, – Дерфель Кадарн. Это в самом деле ты?
– И никто иной, лорд.
– Ты выглядишь старше, – сказал он с улыбкой.
– А ты нет.
Лоб его пересекла горькая морщина.
– Я не был в Инис-Требсе. Жаль, что меня там не было. – Он обернулся к Галахаду. – Я наслышан о твоей храбрости, лорд принц, и приветствую тебя.
– Но не оскорбляй меня, лорд, веря моему брату, – насупился Галахад.
– Нет! – горячо возразил Артур. – Я не стану спорить. Мы будем друзьями. Я настаиваю на этом. – Он взял меня под руку и повел нас троих вверх по ступеням террасы, он потребовал, чтобы мы обнялись с Борсом и Ланселотом. – Достаточно было бед, – тихо сказал он, когда я отпрянул, – и без этого.
Я покорно шагнул вперед и развел руки. Ланселот поколебался, потом сделал шаг мне навстречу. Его напомаженные волосы пахли фиалками.
– Мальчишечка, – шепнул он мне на ухо, целуя в щеку.
– Трус, – прошептал я в ответ, и мы разошлись, улыбаясь друг другу.
У епископа Бедвина, когда он обнимал меня, в глазах стояли слезы.
– Дорогой Дерфель!
– У меня есть для тебя новость и получше, – прошептал я. – Мерлин здесь.
– Мерлин? – Бедвин ошалело уставился на меня, не осмеливаясь поверить моим словам. – Мерлин тут? Мерлин!
Новость мгновенно распространилась в толпе. Мерлин вернулся! Великий Мерлин возвратился! Христиане крестились, но даже они понимали важность этой новости. Мерлин пришел в Думнонию, и внезапно беды королевства, казалось, уменьшились.
– Но где же он? – требовательно спросил Артур.
– Он отлучился, – туманно произнес я, указывая на распахнутые ворота.
– Мерлин! – громко позвал Артур. – Мерлин!
Никто не откликнулся. Стражники кинулись искать его, но не нашли. Позже часовые у западных ворот сказали, что старый горбатый священник с повязкой на глазу и серой кошкой на шее действительно покинул город, но никакого седобородого мудреца они не видели.
– Ты был в водовороте ужасающей битвы, Дерфель, – сказал мне Артур, сидя рядом в пиршественном зале, где нам подавали свинину, хлеб и хмельной мед. – У людей, претерпевших такое, иногда бывают странные видения.
– Нет, лорд, – настаивал я, – Мерлин был тут. Спроси у принца Галахада.
– Спрошу, – успокоил он меня, – конечно спрошу. – Он оглядел длинный стол, на мгновение остановил взгляд на Гвиневере, которая, опершись на локоть, внимательно слушала Ланселота. – Вы все много претерпели.
– Но я не оправдал твоих ожиданий, лорд, – признал я, – и за это прошу прощения.
– Нет, Дерфель, нет! Это я не оправдал надежд Бана. Но что я мог поделать? Здесь так много врагов. – Он помолчал и, услышав громкий смех Гвиневеры, улыбнулся. – Рад, что, по крайней мере, счастлива она.
Потом он встал и отошел к Кулуху, который сосредоточенно расправлялся с жареным поросенком.
Здесь же в зале оказалась и Линет. Волосы ее были заплетены в косы, уложены вокруг головы и увиты цветами. На Линет было платье из красного полотна, и вся она была увешана торквесами, брошами и браслетами. Линет улыбнулась мне, смахнула пыль с моего рукава и поморщилась, вдохнув застоялый запах мужского тела.
– Шрамы идут тебе, Дерфель, – сказала она, легонько касаясь пальцами моего лица, – но ты слишком рискуешь.
– Я воин.
– Я не о воинском риске, а о выдуманной истории с Мерлином. Ты просто ошарашил меня. А твое объявление себя сыном раба? Неужто тебе в голову не пришло, как это неприятно мне? Я знаю, мы больше не вместе, но люди помнят об этом, и думаешь, мне доставило удовольствие напоминание о том, что я была связана с человеком, рожденным рабом? Ты должен бы иногда думать и о других, Дерфель.
Я заметил, что она больше не носит наше кольцо, что и понятно: она давно нашла мужчин, которые могли позволить себе быть щедрее меня.
– В Инис-Требсе ты, по-моему, слегка порастерял разум, – продолжала она. – Иначе отчего же ты вдруг решился вызвать на бой Ланселота? Я знаю, Дерфель, ты хорошо управляешься с мечом, но он – Ланселот, а не какой-нибудь простой воин. – Она повернулась и посмотрела туда, где король сидел рядом с Гвиневерой. – Разве он не прекрасен? – спросила она меня.
– Бесподобный, – кисло пробормотал я.
– И не женат, я слыхала? – кокетливо промяукала Линет.
Я склонился к ее уху и таинственно прошептал:
– Он предпочитает мальчиков.
Она хлопнула меня ладошкой по руке:
– Дурак. Любому видно, что это не так. Смотри, как он глядит на Гвиневеру. – Теперь Линет приникла к моему уху. – Никому не говори, – хрипло прошептала она, – но она беременна.
– Ну и хорошо, – пожал я плечами.
– Ничего хорошего. Она не рада. Ей не хочется становиться глыбой, понимаешь? И я ее не виню. Ненавижу быть беременной. Ах, вон кое-кто, кого я давно хотела видеть. Люблю новые лица при дворе. О, и вон еще! – Она сладко улыбнулась и на ходу бросила мне: – Помойся, Дерфель.
Она пересекла зал, спеша поприветствовать одного из поэтов королевы Элейны.
– Старое вновь оживает? – подмигнул мне подошедший епископ Бедвин.
– Удивляюсь, что Линет еще помнит меня, – мрачно ответил я.
Бедвин понимающе улыбнулся и поманил за собой в опустевший внутренний двор.
– Мерлин был с тобой? – полуутвердительно спросил он.
– Да, лорд.
И я рассказал ему, как Мерлин в суматохе отлучился, по его словам, всего на несколько минут и исчез.
Бедвин согласно кивнул.
– Он любит такие игры, – сказал он огорченно. – Рассказывай все.
Я поведал ему все, что знал. Мы ходили туда и обратно по верхней террасе, щурясь от дыма оплывающих факелов, и я говорил об отце Кельвине и о библиотеке Бана, открывал правду об осаде и Ланселоте и закончил описанием свитка Каледдина, который Мерлин унес из горящего города.
– Он утверждает, – сказал я Бедвину, – что в манускрипте сокрыто Знание Британии.
– Молю Бога, чтобы это было так, да простит меня Господь, – пробормотал Бедвин. – Кто-то должен помочь нам.
– Все так плохо?
Бедвин пожал плечами. Он выглядел постаревшим и усталым. Волосы его стали клочковатыми, борода поредела, а лицо было изможденным.
– Бывает и хуже, – вздохнул он, – но печально, что не становится лучше. С тех пор как ты покинул нас, здесь все очень изменилось. К тому же Элла так усилился, что дерзает называть себя бретвалдой. – Бедвин снова пожал плечами, словно поражаясь наглости варвара. Ведь бретвалда – это титул саксов, равнозначный званию правителя Британии. – Он захватил всю землю между Дурокобривисом и Кориниумом, – продолжал Бедвин, – и наверняка покорил бы обе эти крепости, если бы мы не купили мир последним нашим золотом. С юга грозит Кердик, а он более жесток и непримирим, чем Элла.
– Элла не напал на Повис? – спросил я.
– Горфиддид, как и мы, заплатил ему золотом.
– Я думал, Горфиддид болен.
– Чума минула, как и всякая напасть. Он поправился и теперь вместе с армией Повиса ведет и людей Элмета. Он сейчас даже сильнее, чем мы опасались, – мрачно проговорил Бедвин. – Не пьет, как раньше, и поклялся в отмщение за потерянную руку взять голову Артура. И даже хуже того, Дерфель, он делает то, что надеялся сделать Артур: объединяет племена, но, увы, объединяет их против нас, а не против саксов. Он заплатил силурам Гундлеуса и ирландским черным щитам, чтобы те совершали набеги на наше побережье. Он подкупил короля Марка, чтобы тот помогал Кадви, и, подозреваю, собирает деньги, задумав подкупить Эллу и побудить его нарушить перемирие. Горфиддид возвышается, а мы падаем. Теперь в Повисе называют Горфиддида верховным королем. И наследником у него – могучий Кунеглас, а у нас маленький хромой Мордред. Горфиддид собрал армию, а у нас лишь военные отряды. И как только будет собран урожай, поверь, Дерфель, на наших южных границах покажется Горфиддид со своими людьми из Повиса и Элмета. Поговаривают, что это будет величайшая армия за все время существования Британии. – Он понизил голос. – И уже появились люди, которые считают, что мы должны заключить мир на условиях Горфиддида.
– И что же это за условия?
– Всего одно – смерть Артура. Горфиддид никогда не простит Артуру того, что он пренебрег Кайнвин. Ты можешь винить его за это? – Бедвин пожал плечами и несколько шагов вдоль террасы проделал в молчании. – Настоящая беда, – продолжал он, – грянет тогда, когда Горфиддид найдет деньги на подкуп Эллы и вовлечет его в войну. Мы не в состоянии заплатить саксам больше, чем он. Сокровищница пуста. Кто же станет платить налоги и дань умирающему государству? Мы не можем даже набрать достаточное количество копьеносцев, чтобы послать их выбивать налоги.
– Тут полно золота, – кивнул я в сторону гудящего громкими голосами пиршественного зала. – На одной только Линет нацеплено больше чем достаточно.
– Нечего и ожидать, что дамы принцессы Гвиневеры дадут хоть одно колечко на нужды войны, – горько произнес Бедвин. – Даже если бы они и сделали это, сомневаюсь, что золота хватит на подкуп Эллы. А стоит ему напасть этой осенью, Дерфель, и люди, жаждущие смерти Артура, перестанут шептаться по углам, а примутся выкрикивать свои призывы с крепостных валов. Артур, конечно, может просто уехать. Отправиться, к примеру, в Броселианд и оставить Мордреда на попечение Горфиддида, а мы превратимся в зависимое королевство, которым правят из Повиса.
Я шагал молча. Мне и в голову не приходило, что все так безнадежно плохо.
Бедвин печально улыбался.
– Вот так и получилось, молодой человек, что из кипящего котла ты прыгнул в бушующее пламя. Тут найдется работа для твоего меча, Дерфель, и, будь уверен, очень скоро.
– Я бы хотел выбрать время посетить Инис-Видрин, – сказал я.
– Поискать Мерлина?
– Найти Нимуэ.
Он остановился:
– Разве ты не слыхал?
По сердцу мне полоснуло холодом.
– Ничего не слыхал. Мне казалось, она должна быть тут, в Дурноварии.
– Она была здесь, – сказал Бедвин. – Принцесса Гвиневера попросила привести ее. К моему удивлению, она действительно явилась. Ты должен понять, Дерфель, что Гвиневера и епископ Сэнсам… помнишь его? Впрочем, как ты мог бы забыть?.. Он и принцесса не ладят друг с другом. Нимуэ была оружием Гвиневеры. Только Господь ведает, что было в силах Нимуэ, но Сэнсам не стал ждать, чтобы выяснить это. Он повсюду проповедовал, что Нимуэ – ведьма. Есть, к сожалению, христиане, которым неведомы доброта и всепрощение. А Сэнсам призывал побить Нимуэ камнями.
– Нет! – непроизвольно вскрикнул я.
– Нет, нет. – Он выставил ладонь, успокаивая меня. – Она не сдалась и привела толпу язычников из ближних деревень. Они разграбили новую церковь Сэнсама, и в потасовке было убито около дюжины человек. Но ни она, ни Сэнсам не получили и царапины. Королевская стража, опасаясь нападения на Мордреда, пустила в ход копья. Затем Набур, судья при королевском дворе, арестовал Нимуэ и обвинил ее в организации бунта. Епископ Бедвин как христианин должен был потребовать ее смерти, а принцесса Гвиневера настаивала, чтобы Нимуэ освободили. – Бедвин замолчал, и я понял по его лицу, что худшее еще впереди. – Она сошла с ума, Дерфель, – наконец выговорил епископ. – Билась о решетку, как посаженный в клетку сокол. Никто не мог ее успокоить.
Я уже понял, что может последовать за этими словами, и в ужасе затряс головой:
– Нет, нет, нет!
– Остров Смерти, – подтвердил мою страшную догадку Бедвин. – Что еще они могли сделать?
– Нет! – в бессмысленном и бесполезном протесте воскликнул я снова, представив себе Нимуэ, затерянную среди сломленных существ. Эта мысль была для меня невыносима. – Это ее третья рана, – прошептал я.
– Что? – Бедвин поднес ладонь к уху.
– Ничего, – сказал я. – Она жива?
– Кто знает? Никто из живых туда не вхож, а кто попадает, уже не возвращается.
– Вот, значит, куда отправился Мерлин! – воскликнул я с облегчением.
Без сомнения, Мерлин узнал обо всем от человека, с которым шептался в толпе на заднем дворе, и только он мог осмелиться на то, на что не решились бы ни один мужчина, ни одна женщина. Только для Мерлина Остров Смерти не был страшен. Что же еще могло заставить его исчезнуть так стремительно? Через день или два, полагал я, он вернется в Дурноварию с Нимуэ, спасенной и вылеченной. Так должно быть!
– Молись Богу, чтобы это случилось, – проговорил Бед-вин, – молись о ней.
– А что же произошло с Сэнсамом? – спросил я, страстно желая услышать самое худшее.
– Официально он наказан не был, – сказал Бедвин, – но Гвиневера убедила Артура убрать его с места королевского священника при Мордреде, а затем умер старик, состоявший при храме Священного Терновника в Инис-Видрине, и я смог убедить нашего новоиспеченного епископа отправиться туда. Он согласился с неохотой, но прекрасно понимал, что нажил себе в Дурноварии слишком много врагов. – Бедвин был явно рад падению и удалению Сэнсама. – Он потерял здесь свое влияние и вряд ли когда-нибудь вновь обретет его. Если только он не хитрее, чем я о нем думаю. Он как раз из тех, кто нашептывает, что Артура надо принести в жертву во имя спасения Думнонии. В нашем королевстве, Дерфель, есть тайная группка людей, которые считают, что ради спасения головы Артура воевать не стоит.
Я старательно обошел лежавшего в луже собственной рвоты солдата. Пьяный застонал, попытался поднять голову и снова плюхнулся в вонючую жижу.
– Кто же, кроме Артура, может, по их мнению, править Думнонией? – спросил я, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы пьяный нас не мог услышать.
– Хороший вопрос, Дерфель. Кто же? Горфиддид, конечно, или его сын Кунеглас. Некоторые произносят имя Герайнта, но он сам этого не желает. Набур даже предложил мне. Нет, ничего определенного он не говорил, только намеки. – Бедвин хихикнул. – Но разве могу я быть острасткой для наших недругов? Нам нужен Артур. Никто другой не сможет сдержать это сжимающееся кольцо врагов, Дерфель, но народ этого не понимает. Все винят его в хаосе, но, будь у власти кто-нибудь другой, неразберихи было бы больше. Мы – королевство без настоящего короля, поэтому каждый честолюбивый негодяй косится на трон Мордреда.
Я остановился рядом с бронзовым бюстом, чем-то похожим на Горфиддида.
– Если бы Артур просто женился на Кайнвин… – начал я.
Бедвин перебил меня.
– Если бы да кабы, Дерфель, – усмехнулся он. – Если бы отец Мордреда был жив, если бы Артур отсек Горфиддиду голову, а не руку, все было бы по-другому. История, к сожалению, не делается по слову «если». Но, возможно, ты прав. Женись Артур на Кайнвин, жили бы мы теперь в мире и благоденствии, а голова Эллы торчала бы на острие копья в Кар-Кадарне. И все же как долго, по-твоему, Горфиддид терпел бы триумф Артура? Подумай, почему Горфиддид дал согласие на этот брак?
– Ради мира? – предположил я.
– Ничего подобного. Горфиддид позволил Кайнвин обручиться, потому что надеялся, что ее сын, а его внук в будущем станет править Думнонией вместо Мордреда. Мне казалось, это так очевидно.
– Но не для меня, – пожал я плечами, ведь в Кар-Свосе, когда Артур обезумел от любви, я был простым копьеносцем в его страже, а не капитаном, имевшим право судить о мотивах действий королей и принцев.
– Нам нужен Артур, – повторил Бедвин, глядя мне прямо в глаза. – И если Артуру нужна Гвиневера, пусть будет так. – Он снова двинулся вперед, кружа по двору. – Я бы предпочел в качестве его жены Кайнвин, но не мне делать выбор. Теперь ей, бедняжке, придется выйти замуж за Гундлеуса.
– За Гундлеуса! – Я выкрикнул это имя слишком громко, испугав пьяного солдата. – Кайнвин выходит замуж за Гундлеуса?
– Церемония их помолвки состоится через две недели, – спокойно сказал Бедвин, – во время Лугназада.
Лугназад был посвящен богу света Ллеу и считался летним праздником плодородия, поэтому помолвка, совершенная в дни празднования, сулила счастье.
– Они поженятся поздней осенью, после войны. – Бедвин осекся, сообразив, что последние его слова как бы предрешают победу Горфиддида и Гундлеуса, а свадьба, таким образом, одновременно станет и празднованием их победы. – Горфиддид поклялся преподнести Гундлеусу в качестве свадебного подарка голову Артура, – тихо добавил Бедвин.
– Но Гундлеус уже женат! – возразил я, удивляясь собственной горячности.
Может, все из-за того, что перед моим взором стояла хрупкая в своей красоте Кайнвин? Я все еще носил под нагрудной пластиной подаренную ею брошь. Но, убеждал я себя, Кайнвин здесь ни при чем, а раздражение вызывал во мне Гундлеус, которого я ненавидел.
– То, что он был женат на Лэдвис, не помешало его женитьбе на Норвенне, – напомнил мне Бедвин. – Он просто раза три обойдет вокруг священного камня, затем поцелует волшебную поганку или сотворит еще что-нибудь, что делаете вы, язычники, желая развестись. Кстати, он больше не христианин. Совершит языческий развод, женится на Кайнвин, заделает ей наследника, а потом преспокойно отправится в постель к Лэдвис. Так, кажется, делается в наше время. – Он замолчал, прислушиваясь к взрывам смеха, долетавшим из зала. – Хотя, может быть, – продолжал епископ, – в будущем мы станем вспоминать эти дни как конец золотых времен.
Что-то в его голосе заставило меня насторожиться.
– Мы обречены? – спросил я.
– Если Элла не нарушит перемирие, мы, может быть, протянем еще год, но только сокрушив при этом Горфиддида. А если нет? Тогда остается молить Мерлина подарить нам вторую жизнь.
Он улыбнулся, но глаза его оставались печальными.
Он, может, и не был хорошим христианином, епископ Бедвин, но оставался хорошим человеком. Теперь Сэнсам говорит мне, что все человеческие достоинства Бедвина не спасут его от адской сковородки. Но тем летом, по возвращении из Беноика, нам всем казалось, что наши души обречены на погибель. Поля едва начали колоситься, но как только урожай будет собран, нагрянет армия Горфиддида.

Часть четвертая
Остров Смерти

Глава 1

Игрейна пожелала взглянуть на брошь Кайнвин. Она поднесла ее к окну и принялась вертеть в руках, разглядывая золотые узоры. Я заметил в ее глазах жадное желание обладать этой вещицей.
– У тебя есть броши и получше этой, – мягко сказал я.
– Но ни одной, несущей в себе очарование истории, – ответила она, прикладывая брошь к груди.
– Моей истории, дорогая королева, – проворчал я, – а не твоей.
Она улыбнулась:
– Ты неспроста написал, что коли я такая добрая, как кажусь, то непременно разрешу тебе оставить брошь у себя, верно?
– Разве я такое писал? – слукавил я.
– Конечно. Знал, что это сработает. О, ты хитрый старик, брат Дерфель. – Она протянула мне на ладони брошь, но не успел я протянуть руку, как Игрейна сжала пальцы. – Но когда-нибудь она будет моей?
– И больше ничьей, дорогая леди. Обещаю.
Она все еще не отдавала брошь.
– И ты не позволишь епископу Сэнсаму взять ее у тебя?
– Никогда, – пылко ответил я.
Она разжала пальцы и уронила брошь мне на ладонь.
– Ты и в самом деле носил ее под нагрудной пластиной?
– Всегда, – сказал я, запихивая брошь поглубже под одежду.
– Несчастный Инис-Требс.
Она устроилась на своем обычном месте – на подоконнике, откуда могла видеть раскинувшуюся внизу долину Динневрака, вздувшуюся от дождей реку. Может, сейчас она представляла себе вторгшихся в долину франков, которые несметными толпами взбираются вверх по склону?
– Что случилось с Леанор? – неожиданно спросила она.
– С арфисткой? Она умерла.
– Но ты, кажется, говорил, что она спаслась из Инис-Требса?
Я кивнул:
– Она убежала, но всю зиму проболела и умерла. Просто умерла.
– А твоя женщина?
– Моя?
– В Инис-Требсе. Ты рассказывал, что у Галахада была Леанор и у всех остальных были женщины. Так кто был у тебя? И что с ней произошло?
– Я не знаю.
– Ох, Дерфель! Она же не призрак!
Я вздохнул:
– Она была дочерью рыбака. Звали ее Пеллкин, а все называли ласково Пусси. Муж ее утонул за год до того, как мы встретились. У нее была маленькая дочка, и, когда мы, спасаясь, бежали за Кулухом к лодке, Пусси сорвалась с крутой тропинки. Она прижимала к себе ребенка и не могла держаться за выступы скалы. Была паника, каждый думал о себе. Винить некого.
Хотя, представлялось мне, будь я там, Пеллкин осталась бы жива. Она была крепкой, ясноглазой девушкой, смешливой и с неистощимым рвением в работе. Хорошая женщина. Но если бы я тогда спас жизнь ей, погиб бы Мерлин. Судьба решает за нас.
Мысли Игрейны, должно быть, повернулись в ту же сторону.
– Хотелось бы мне повстречать Мерлина, – задумчиво проговорила она.
– Ты понравилась бы ему, – сказал я. – Он любил только хорошеньких женщин.
– А Ланселот? – быстро спросила она.
– О, тоже!
– Выходит, не мальчиков?
– Не мальчиков.
Игрейна засмеялась. В тот день на ней было голубое платье с вышивкой, которое так шло к ее светлой коже и темным волосам. Два золотых торквеса охватывали ее шею, а на тонком запястье позвякивали браслеты. От нее шел неприятный запах человеческих испражнений, из чего я понял, что она использует древнее средство от бесплодия. Бедняжка Игрейна!
– Ты ненавидел Ланселота? – резко спросила она.
– Безумно!
– Это несправедливо! – Она спрыгнула с подоконника и принялась шагать по тесной комнатке туда и обратно. – Жизнь людей не должны описывать их враги. Представь, что Нвилл станет описывать мою.
– Кто такая Нвилл?
– Ты ее не знаешь, – сказала она, нахмурившись, и я догадался, что Нвилл была любовницей ее мужа. – Это нечестно, – с напором говорила Игрейна, – ведь каждому известно, что Ланселот был величайшим воином Артура! Каж-до-му!
– Мне это неизвестно.
– Но он наверняка был смелым!
Я глядел в окно, пытаясь быть беспристрастным, найти в своем худшем враге хоть что-нибудь, достойное похвалы.
– Он, пожалуй, мог бы оказаться смельчаком, но предпочел избегать тех случаев, когда приходится выказывать храбрость, – осторожно сказал я. – Иногда он дрался, но не в бою. Видишь ли, он очень дорожил своим лицом и не желал портить его шрамами. Он гордился своей внешностью и даже собирал римские зеркала. Комната Ланселота во дворце Беноика так и называлась: Зеркальная. Он мог, не поворачиваясь, любоваться собой каждую минуту.
– Не верю, что он был так плох, как ты стараешься изобразить его, – с жаром возразила Игрейна.
– Думаю, он был еще хуже, – сказал я. Мне вовсе не хотелось писать о Ланселоте, потому что даже воспоминание о нем ложилось на душу тяжелым камнем. – Кроме всего прочего, – я смотрел Игрейне прямо в глаза, – он был бесчестным. Лгал напропалую, желая скрыть правду и заставить людей любить себя. А уж он мог и рыбу очаровать, моя дорогая леди.
Она чуть ли не всхлипнула, так ее расстроили мои слова. Не сомневаюсь, когда Дафидд ап Груффуд станет переводить мои записи, Ланселот предстанет таким, каким бы он сам желал себя видеть. Блестящий Ланселот! Честнейший Ланселот! Красивый, изящный, остроумный, улыбчивый, непревзойденный Ланселот! Он был безземельным королем и лордом вранья, но если Игрейна настоит на своем, он будет сиять сквозь века настоящим образцом величественного воина.
Игрейна смотрела в окно: Сэнсам отгонял от ворот сбившихся в стайку прокаженных. Святой швырял в них комья земли, злобно кричал, чтобы они отправлялись к дьяволу, и призывал остальных наших братьев на помощь. Послушник Тудвал, который наглел с каждым днем, суетился рядом со своим покровителем и поддакивал ему. Стражники Игрейны, лениво наблюдавшие за всем от порога кухни, наконец подняли копья и погнали больных попрошаек от ворот монастыря.
– Сэнсам и впрямь хотел принести Артура в жертву? – спросила Игрейна.
– Так сказал мне Бедвин.
Игрейна лукаво взглянула на меня:
– Сэнсам любит мальчиков, Дерфель?
– Святой любит всех, дорогая королева, даже молодых женщин, которые задают неуместные вопросы.
Она мило улыбнулась и состроила гримаску.
– Я уверена, что он не любит женщин. Почему он не позволяет ни одному из вас жениться? В других монастырях монахи женятся.
– Благочестивый и возлюбленный Сэнсам, – объяснил я, – считает, что женщины отвлекают нас от нашей главной обязанности – служения Богу. Как ты сейчас отвлекаешь меня от моего праведного труда.
Она расхохоталась, затем внезапно посерьезнела, вспомнив о своем деле.
– В последних твоих пергаментах, Дерфель, есть два слова, которые Дафидд не понимает. Одно – «катамит»…
– Скажи, чтобы он спросил у кого-нибудь еще.
– Ладно, попытаюсь узнать у кого-нибудь другого, – раздраженно сказала Игрейна. – А что такое верблюд? Он считает, что это уголь.
– Верблюд – мифическое животное, леди, чешуйчатое, рогатое, с крыльями, раздвоенным хвостом и огненным дыханием.
– По описанию похоже на Нвилл, – хмыкнула Игрейна.
– О! Переписчики Евангелия за работой! Два старательных евангелиста! – В комнату боком протиснулся Сэнсам, растопырив испачканные землей пальцы. Он недоверчиво глянул на исписанный пергамент и поморщился. – Чем здесь так дурно пахнет?
Я смутился и мельком взглянул на Игрейну.
– Пахнет бобами, что варят на завтрак, лорд епископ, – поспешил я ответить. – Простите.
– Я удивляюсь, как ты можешь терпеть его общество, – обратился Сэнсам к Игрейне. – И разве не должна ты быть в церкви, моя леди? Молиться о даровании младенца? Твое ли дело впустую толковать с монахом?
– Но уж не твое дело указывать мне, – резко ответила Игрейна. – Если же ты хочешь знать, мой лорд епископ, мы обсуждали притчи нашего Спасителя. Разве не ты проповедовал как-то о верблюде и игольном ушке?
Сэнсам, по обыкновению, хрюкнул и заглянул через мое плечо в листы пергамента.
– А как, нечестивый брат Дерфель, будет на языке саксов слово «верблюд»?
– Нвилл, – сказал я.
Игрейна рассмеялась, и Сэнсам покосился на нее:
– Моя леди находит слова нашего благословенного Господа забавными?
– Просто я счастлива находиться тут, – смиренно произнесла Игрейна, – но мне хотелось бы знать, что такое верблюд.
– Любой знает! – фыркнул Сэнсам. – Верблюд – это рыба, большая рыба! Не похожая, – хитро добавил он, – на лосося, которого твой муж изредка присылает в дар нам, бедным монахам.
– Я попрошу его присылать побольше и почаще, – сказала Игрейна. – Со следующей же партией выделанных шкур для Дерфеля. Это будет совсем скоро, потому что королю не терпится иметь Евангелие, писанное на языке саксов.
– Да? – подозрительно сощурился Сэнсам.
– Ему это очень важно, мой лорд епископ, – подтвердила Игрейна.
Она умная девочка и вдобавок красивая. Король Брохваэль просто болван, что завел себе еще и любовницу, но мужчины всегда жадны до женщин. Вернее, некоторые мужчины, и самым, пожалуй, неуемным среди них был Артур. Дорогой Артур, мой лорд, мой великодушный даритель, самый щедрый из всех, о ком здесь рассказывается.

* * * 

Странно было оказаться дома, когда дома-то как раз у меня и не было. У меня оставалось несколько золотых торквесов и горстка драгоценных камней, но все, кроме броши Кайнвин, я продал, чтобы у моих людей была еда хотя бы в первые дни после возвращения в Британию. Все остальное мое имущество осталось в Инис-Требсе и теперь, наверное, стало собственностью какого-нибудь франка. Я был беден, бездомен, мне нечего было дать моим людям, даже какого-нибудь захудалого зала, где они могли бы попировать, не мог найти, но они прощали мне это. Они были отличными парнями и поклялись служить мне. Как и я, они все бросили, уходя из покоренного Инис-Требса, и все же никто из них не жаловался. А Каван, тот просто приговаривал, что солдат к потерям должен относиться так же легко, как и к добыче. Исса, крестьянский юноша и отличный копьеносец, попытался вернуть мне золотой торквес, который я дал ему в награду. Простой копьеносец, сказал он, не должен носить такую ценность, когда капитан бедствует, но я отказался, и тогда Исса отдал торквес девушке, которую он привез из Беноика, а та на следующий день сбежала с бродячим священником и сворой его шлюх. Округа была полна такими бродячими христианами, сами себя они называли миссионерами и почти все окружали себя женщинами, которые помогали христианину исполнять его ритуалы, но на самом деле, по слухам, совращали людей, чтобы обратить их в новую религию.
Артур дал мне дом к северу от Дурноварии. Дом не был моей собственностью, а принадлежал девочке по имени Гиллад, но поскольку она была еще маленькой и к тому же сиротой, Артур назначил меня ее опекуном и защитником. Обычно такое опекунство кончалось разорением безответного ребенка и обогащением его защитника. Гиллад уже исполнилось восемь лет, и я мог бы жениться на ней, если бы хотел распоряжаться ее имуществом, а мог бы продать это право другому мужчине, готовому купить невесту вместе с поместьем, но не стал делать ни того ни другого, а просто жил на ренту Гиллад, позволяя ей расти на воле. Однако ее родственники все-таки возражали против моего опекунства. Я находился в доме Гиллад всего два дня, а ее дядя, христианин, уже подал жалобу Набуру, христианскому судье Дурноварии, утверждая, что перед смертью отец Гиллад завещал ему опеку над своей малолетней дочерью. В ответ я просто выставил по всему двору охрану из моих копьеносцев. Они были в полном боевом одеянии, наконечники копий угрожающе сверкали, и это вынудило дядю и его сторонников отступиться. Однако они все же призвали городскую стражу, но один взгляд на моих ветеранов убедил стражников, что у них есть дела поважнее и совсем в другом месте. Набур попытался обвинить меня и моих солдат в незаконном захвате дома и грабеже, но, так и не дождавшись появления в суде жалобщиков, вынужден был прекратить дело. Я назначил одного из моих людей, Ллистана, потерявшего ногу в сражении за Беноик, управляющим имением Гиллад, и он, как, впрочем, и наследница, процветал.
Артур призвал меня на следующей неделе. Я застал его в зале дворца за дневной трапезой вместе с Гвиневерой. Он приказал и для меня внести кушетку и подать еду. На улице, во внутреннем дворе и перед дверьми дворца, толпились просители.
– Бедный Артур, – посетовала Гвиневера, – стоит ему появиться, как каждый начинает жаловаться на своего соседа, требовать уменьшения налога или увеличения ренты. Почему они не обращаются к судьям?
– Потому что они недостаточно богаты, чтобы дать взятку, – усмехнулся Артур.
– Или недостаточно сильны, чтобы окружить свой дом мужчинами в железных шлемах? – весело заметила Гвиневера, показывая, что одобряет мои действия.
Она ненавидела Набура, который объединял вокруг себя всех христиан королевства.
– Никто им не приказывал. Просто добрая воля моих людей, – простодушно произнес я, и Артур расхохотался.
Это был редкий счастливый момент. Я нечасто оказывался наедине с Артуром и Гвиневерой, но каждый раз замечал, насколько мягче и спокойней становился он рядом с ней. У нее был острый, даже колючий ум, чего ему не хватало, и она ловко пользовалась своим преимуществом, подделываясь при этом под мягкий нрав Артура. Она ему льстила, вкрадчиво внушая свое мнение. Артур всегда готов был видеть в людях только лучшее, и злой ум Гвиневеры помогал чуть умерить его благодушие. С тех пор как я видел ее в последний раз, она совсем не изменилась, разве что в зеленых глазах охотницы появилась еще большая жесткость. Ее беременность была совсем незаметна: бледно-зеленое платье не топорщилось на животе, а плетеный пояс с золотыми кистями свободно обвивал талию. На шее у Гвиневеры сверкал ее родовой символ – увенчанный полумесяцем олень – и тяжелое сакское ожерелье, которое прислал ей из Дурокобривиса Артур. Когда я передавал ей это ожерелье, она, помню, презрительно фыркнула, а теперь с гордостью носила его.
Разговор во время этой полуденной трапезы по большей части был легким и ненавязчивым. Артур интересовался, почему черные дрозды перестают петь летом, спрашивал, куда улетают городские и сельские ласточки на зиму. Мерлин когда-то рассказывал мне, что они прячутся в огромной пещере где-то на диком севере и спят там до весны, зарывшись в перья. Гвиневера тут же стала расспрашивать меня о Мерлине, и я поклялся жизнью, что друид и в самом деле вернулся в Британию.
– Он отправился на Остров Смерти, – сказал я.
– Куда? – ужаснулся Артур.
Я упомянул Нимуэ и не забыл поблагодарить Гвиневеру за ее старания спасти мою подругу от мести Сэнсама.
– Бедняжка Нимуэ, – вздохнула Гвиневера. – Но она такая неукротимая. Мне она нравится, но не думаю, чтобы мы ей нравились. Слишком мы, по ее меркам, легкомысленны. И мне не удалось сделать Нимуэ приверженкой Исиды. Она заявила, что Исида чужестранная богиня, а потом фыркнула, как рассерженный котенок, плюнула и принялась бормотать молитву Манавидану.
Артур спокойно отнесся к разговору об Исиде, и я подумал, что он постепенно привыкает к этой странной богине.
– Жаль, что я не узнал Нимуэ получше, – сказал он.
– Узнаешь, – откликнулся я, – когда Мерлин вернет ее из страны мертвых.
– Если сможет, – с сомнением проговорил Артур. – Никто еще никогда не возвращался с Острова.
– Нимуэ вернется, – настаивал я.
– Она необыкновенная, – вмешалась Гвиневера, – и уж коли кто-нибудь сможет выжить на Острове, то это она.
– С помощью Мерлина, – добавил я.
Только в конце трапезы наш разговор вернулся к Инис-Требсу, но даже и тогда Артур был настороже и ни разу не упомянул имени Ланселота. Он только посетовал, что нет у него подарка, которым он мог бы достойно вознаградить меня за все мои усилия.
– Оказаться дома – уже достаточная награда, лорд принц, – сказал я, желая упоминанием этого титула доставить удовольствие Гвиневере.
– Зато я могу поименовать тебя лордом, – нашелся Артур. – Итак, с этого момента ты, Дерфель, лорд. Лорд Дерфель.
Я рассмеялся. Но не потому, что осмелился быть неблагодарным, а просто мне показалось слишком уж великой честью носить высокий титул военачальника. И все же я был горд: лордом называли короля, принца, вождя и очень редко человека, который заслужил это своим мечом. Я суеверно коснулся рукояти Хьюэлбейна, чтобы удача не улетучилась, убоявшись моего тщеславия. Гвиневера, глядя на меня, весело расхохоталась, и Артур, который так любил видеть людей счастливыми, был явно доволен за нас обоих. Он и сам был счастлив в этот день, но радость свою Артур умел выражать не так бурно, как остальные. С того момента, как он вернулся в Британию, я ни разу не видел его ни пьяным, ни хвастающим своими успехами. Он никогда не терял самообладания, разве что во время битвы. Он был всегда ровен и спокоен, что выводило из равновесия других людей, ибо им казалось, что он читает в их душах. На самом деле, думаю, своим ровным обращением он хотел завоевать обожание и преданность окружающих и за это с удовольствием и щедро одаривал.
Шум теснившихся снаружи просителей не утихал, и Артур тяжко вздохнул, вспомнив о своих обязанностях. Он отодвинул от себя чашу с вином и взглянул на меня, как бы извиняясь.
– Ты заслужил отдых, лорд, – сказал он, с нажимом произнеся мой новый титул. – Но, увы, очень скоро я попрошу тебя устремить свои копья на север.
– Мои копья – твои, лорд, – почтительно произнес я.
Он очертил пальцем круг на мраморной столешнице.
– Мы окружены врагами, – сказал он, – но настоящая опасность – это Повис. Горфиддид собирает невиданную в Британии армию. Она скоро явится на юге, а король Тевдрик, опасаюсь, не очень-то рвется в бой. Сохранить верность Тевдрика можно, лишь наводнив Гвент нашими копьями. Кай сумеет удержать Кадви, Мелвас будет сражаться против Кердика, а все остальные должны отправиться в Гвент.
– А Элла? – напомнила Гвиневера.
– Он не нарушит мир, – уверенно произнес Артур.
– Всякому миру есть цена, – сказала Гвиневера, – и Горфиддид постарается ее превысить.
Артур пожал плечами:
– Я не могу одновременно бороться против Горфиддида и биться с Эллой. Чтобы сдерживать Эллу, потребуется три сотни копий, не сокрушить, заметь, а только сдерживать. Но отсутствие этих трехсот копий будет означать поражение в Гвенте.
– Что Горфиддид прекрасно понимает, – заметила Гвиневера.
– И что же ты предлагаешь, моя любовь? – серьезно спросил Артур.
Но у Гвиневеры не было ответа. Она не могла предложить ничего лучше, чем просто согласиться с Артуром: нужно всеми силами пытаться сохранять хрупкий, ненадежный мир с Эллой. Короля саксов купили телегой, груженной золотом, и больше в королевстве не оставалось ни крупицы драгоценного металла.
– Нам остается только надеяться, что Герайнт сможет сдержать его, – проговорил Артур, – пока мы будем громить Горфиддида. – Он отодвинул свою кушетку от стола и улыбнулся мне. – Отдыхай до Лугназада, лорд Дерфель. Мы выступим после сбора урожая.
Он хлопнул в ладоши, призывая слуг убрать остатки трапезы, и велел впустить просителей. Гвиневера кивнула мне.
– Мы можем поговорить? – спросила она.
– С удовольствием, леди.
Она сняла тяжелое ожерелье, протянула его служанке и повела меня за собой вверх по каменным ступеням к открытой в сад двери, где ее с нетерпением ждали две шотландские борзые. Над плодами, сбитыми ветром фруктами, гудели осы, и Гвиневера приказала слугам собрать гниющие фрукты, завалившие садовые дорожки. Она покормила собак кусочками курицы, оставшимися от трапезы, а служанки, собрав упавшие плоды в подолы своих платьев, отмахиваясь от обозленных ос, убежали. Мы остались вдвоем. Повсюду в саду стояли плетеные рамы, которые к Лугназаду должны быть увиты гирляндами цветов.
– Красиво здесь, – сказала Гвиневера, оглядывая сад, – но мне бы хотелось, чтобы все это было в Линдинисе.
– В будущем году, леди, – пообещал я.
– К тому времени он будет в руинах, – нахмурилась она. – Ты не слыхал? Поговаривают, что Гундлеус совершал набеги на Линдинис. Ему не удалось захватить Кар-Кадарн, но разрушить мой дворец он успел. Это было год назад. – Она поджала губы. – Надеюсь, Кайнвин устроит ему хорошенькую жизнь, хотя у нее вряд ли это получится. Скучная она, бесцветная. – Пробивавшиеся сквозь густую листву солнечные лучи воспламеняли ее огненно-рыжие волосы и бросали прозрачные тени на смуглое лицо. – Иногда я жалею, что не родилась мужчиной, – вдруг, к моему удивлению, сказала она.
– Да?
– Ты не знаешь, как трудно сидеть и ждать вестей! – страстно проговорила она. – Через две или три недели вы все отправитесь на север, а я вынуждена буду просто ждать. Ждать и ждать. Ждать известий о том, не нарушил ли свое слово Элла, ждать сведений о величине армий Горфиддида. – Она помолчала. – А чего Горфиддид выжидает? Почему он не нападает прямо сейчас?
– Его ополченцы собирают урожай, – объяснил я. – Все откладывается на время сбора урожая. Прежде чем идти отнимать наш урожай, его люди хотят убедиться, что их урожай в закромах.
– Мы сможем их остановить? – резко спросила она.
– Война, леди, – сказал я, – такое дело, где чаще важно не что можешь сделать, а что должен. Мы должны остановить их.
«Или умереть», – мрачно добавил я про себя.
Она молча прошла несколько шагов, раздраженно отпихивая ластившихся к ней собак.
– Ты знаешь, что люди говорят об Артуре? – вдруг спросила она.
Я кивнул:
– Говорят, что лучше бы он убрался в Броселианд и отдал королевство Горфиддиду. Все равно, болтают они, война проиграна.
Гвиневера посмотрела на меня, наводя смятение взглядом своих огромных глаз. В этот момент рядом с ней в пустынном саду, вдыхая тонкий аромат ее тела, я по-настоящему понял, почему Артур рисковал миром и благополучием королевства ради этой женщины.
– Но ты будешь сражаться за Артура? – спросила она.
– До конца, леди, – ответил я и смущенно добавил: – И за тебя тоже.
Она улыбнулась:
– Спасибо.
Мы повернули к небольшому источнику, бившему из устроенной в римской стене каменной ниши. Струя воды орошала сад, а из расселин между покрытыми мхом камнями свисали засунутые кем-то обетные ленты. Переходя через ручеек, Гвиневера приподняла край своего зеленого, цвета неспелого яблока, платья.
– В королевстве есть тайная партия Мордреда, – сказала она, словно повторяя слова епископа Бедвина, произнесенные им в ночь моего возвращения. – По большей части они христиане и молятся своему Богу о поражении Артура. Не понимают, что, если он будет повержен, им придется лебезить перед Горфиддидом. Впрочем, я заметила, для христиан это обычное дело. Будь я мужчиной, Дерфель Кадарн, мой меч снес бы три головы: Сэнсама, Набура и Мордреда.
Я ни секунды не сомневался в ее словах.
– Но если Сэнсам и Набур – лучшие из тех, кого могут выставить приверженцы Мордреда, леди, – сказал я, – то Артуру не о чем беспокоиться.
– Король Мелвас, подозреваю, тоже из них, – проговорила сквозь зубы Гвиневера, – и кто знает, сколько таких? Почти каждый странствующий священник в королевстве смущает людей вопросом: зачем им умирать за Артура? Я бы всем им снесла головы, но предатели не любят выползать на свет. Они таятся во тьме и бьют, когда ты повернулся к ним спиной. Но если Артур сокрушит Горфиддида, все они станут петь ему хвалу и притворяться, что всегда были его приверженцами. – Она плюнула, отгоняя зло, и резко повернула ко мне голову. – Расскажи мне о короле Ланселоте.
Мне показалось, что мы наконец добрались до главной причины этой уединенной прогулки под яблонями и грушами.
– Я не знаю его по-настоящему, – уклонился я от прямого ответа.
– Он хорошо говорил о тебе прошлой ночью, – сказала она.
– Да? – ухмыльнулся я.
Мне было известно, что Ланселот и его спутники все еще жили в доме Артура, и я, не желая встречи с ним, был очень рад, что он отсутствовал на обеде.
– Он говорил, что ты великий боец, – сказала Гвиневера.
– Приятно слышать, – кисло ответил я, – что иногда он не гнушается правды.
Я решил, что Ланселот правит по ветру, пытаясь обрести благосклонность Артура, и потому рассыпает хвалы человеку, который слывет его другом.
– Может быть, – задумчиво проговорила Гвиневера, – воины, пережившие такое ужасное поражение, как падение Инис-Требса, всегда заканчивают перебранкой, взаимными обидами и обвинениями?
– Пережившие? – хрипло вскричал я. – Я видел, леди, как он бежал из Беноика, но что-то не заметил на его лице переживаний. Не припомню и перебинтованной руки, которую после он выставлял напоказ.
– Он не трус, – живо возразила она. – Левая рука его унизана воинскими кольцами, лорд Дерфель.
– Воинские кольца! – хмыкнул я, запустил руку в кошелек у себя на поясе и вытащил целую горсть таких штуковин. У меня их было теперь столько, что я без сожаления расшвырял всю горсть по траве, испугав шотландских борзых, которые боязливо жались к своей хозяйке. – Любой может набрать полные карманы воинских колец, леди.
Гвиневера некоторое время смотрела на тускло поблескивавшие в траве железные кольца, потом отбросила одно из них ногой.
– Мне нравится король Ланселот, – сказала она вызывающе, и это охладило меня и заставило умолкнуть. – И мы должны заботиться о нем. Артур чувствует, что мы все виноваты в падении Беноика, и самое меньшее, что можно сделать, – это обращаться достойно и с честью с теми, кто выжил. Я прошу тебя быть добрым с Ланселотом. Ради меня, лорд Дерфель.
– Да, леди, – сказал я кротко.
– Надо найти ему богатую жену, – увлеченно продолжала Гвиневера. – У него должны быть земли и люди под его командой. Думнонии повезло, что он прибыл к нашим берегам. Нам нужны хорошие солдаты.
– Ты права, леди, очень нужны, – согласился я.
Она уловила в моем тоне легкую насмешку и поморщилась, но не отступилась.
– Король Ланселот, – сказала она, – стремится стать поклонником Митры, и мы с Артуром не будем ему в этом препятствовать.
Я вскипел от гнева. Слишком уж легкой и доступной казалась им моя религия.
– Митра, леди, – холодно проговорил я, – религия для смелых.
– Даже тебе, Дерфель Кадарн, я бы не советовала увеличивать количество врагов, – так же холодно отвечала Гвиневера, открыто давая понять, что она превратится в моего непримиримого врага, посмей только я встать на пути Ланселота, и уж наверняка сметет любого, кто захочет помешать Ланселоту пройти испытания в мистерии Митры.
– До зимы, леди, все равно ничего не будет происходить, – уклончиво ответил я.
– Но пусть это произойдет, – с нажимом сказала она и открыла дверь, ведущую в дом. – Спасибо, лорд Дерфель.
– И тебе спасибо, леди, – пробормотал я, поворачиваясь к выходу из сада и сбегая со ступеней.
Десять дней! Всего десять дней, думал я, понадобилось Ланселоту, чтобы превратить Гвиневеру в свою горячую защитницу. Я проклинал все на свете, клялся, что скорее превращусь в ничтожного христианина, чем увижу Ланселота пирующим в пещере над окровавленной головой быка. Я трижды ломал стену щитов саксов, несчетно погружал Хьюэлбейн по рукоять в грудь врагов моей страны, прежде чем был избран на службу Митре, а Ланселот только хвастал и принимал воинственные позы.
Я вошел в зал и увидел сидящих рядом Бедвина и Артура. Они выслушивали бесконечные жалобы толпившихся вокруг просителей. При моем появлении Бедвин сошел с помоста и отвел меня в сторонку.
– Я слыхал, что ты теперь лорд, – сказал он. – Мои поздравления.
– Лорд без земли, – горько усмехнулся я, все еще во власти неприятного разговора с Гвиневерой.
– Земли достаются с победой, – сказал Бедвин, – а победа достается в битве, лорд Дерфель, а боев у тебя скоро будет предостаточно.
Тут резко распахнулась дверь, и Бедвин умолк. В зал стремительно вошел Ланселот в сопровождении своих приверженцев. Бедвин поклонился ему, а я лишь кивнул. Король Беноика мельком глянул на меня, удивляясь моему присутствию в высоком собрании, но ничего не сказал и направился к Артуру, который тут же приказал внести на помост третий стул.
– Разве Ланселот уже член Совета? – сердито спросил я у Бедвина.
– Он король, – спокойно пояснил Бедвин. – Не станешь же ты требовать, чтобы он стоял, пока мы сидим.
Я заметил, что у короля Беноика все еще была забинтована правая рука.
– Полагаю, рана короля настолько серьезна, что он не сможет идти в поход вместе с нами? – едко спросил я.
Мне в этот момент так хотелось рассказать Бедвину о требовании Гвиневеры принять Ланселота в ряды поклонников Митры, но я решил подождать.
– Ланселот не пойдет с нами, – подтвердил Бедвин. – Он останется здесь и будет командовать гарнизоном Дурноварии.
– Он? Командовать? – громко переспросил я.
На мой сердитый вскрик обернулся Артур.
– Если люди короля Ланселота будут охранять Гвиневеру и Мордреда, – устало проговорил Бедвин, – это позволит высвободить отряды Ланваля и Лливарха на борьбу против Горфиддида. – Он положил свою легкую руку мне на плечо. – Мне еще кое-что надо сказать тебе, лорд Дерфель. – Голос его был тих и мягок. – На прошлой неделе Мерлина видели в Инис-Видрине.
– С Нимуэ? – встрепенулся я.
Бедвин покачал головой:
– Он не был на Острове Смерти, а отправился в другую сторону – на север. Но почему и зачем, никто не знает.
Шрам на моей левой ладони горячо запульсировал.
– А Нимуэ? – прошептал я, боясь услышать ответ.
– На Острове, если еще жива. – Он помолчал. – Прости.
Я невидящим взглядом скользил по залу, набитому людьми. Разве Мерлин не знал о судьбе Нимуэ? Или он предпочел оставить ее среди мертвых? Я крепко любил Мерлина и все же иногда ужасался тому, что он может быть так жесток. Если он был в Инис-Видрине, то не мог не знать, где томится Нимуэ. И все же ничего не сделал для ее освобождения! Он оставил ее с мертвецами. Я почувствовал, как внутри меня словно оживают крики и стоны умирающих детей Инис-Требса. Мне сдавило горло, и несколько секунд я не мог ни двинуться, ни выдавить из себя слова, но, преодолев это, хрипло проговорил:
– Бедвин, если я не вернусь, пусть Галахад поведет моих людей.
– Дерфель! – Он сжал мне руку. – Никто не возвращается с Острова Смерти! Никто!
– Да что мне до этого? – взорвался я.
Пусть даже пропадет вся Думнония, что мне до того? Нимуэ была жива! Я твердо знал это, потому что жил и пульсировал шрам на моей левой руке. И если Мерлин не озаботился спасением Нимуэ, позабочусь о ней я. Меня уже не волновали ни Горфиддид, ни Элла, ни Ланселот с его желанием проникнуть в тайную общину Митры. Я любил Нимуэ. Пусть она никогда не полюбит меня, но я поклялся быть ее защитником, и живой, горячий шрам на ладони являлся тому порукой.
Это означало, что я должен был пойти туда, куда не пожелал отправиться Мерлин, – на Остров Смерти.

* * * 

Остров был вовсе не далеко, в десяти милях от Дурноварии, на расстоянии неспешной утренней прогулки. И все же до него было так же далеко, как до Луны.
Я знал, что это не остров – скорее полуостров, словно вытесанный целиком из бледного кремня, уходивший в море от узкой насыпной дороги. Когда-то римляне добывали здесь камень для своих строений, а потом мы стали разбирать их дома на камни. Поэтому каменоломни за ненадобностью были заброшены, и пустынный полуостров превратился в Остров Смерти. Он стал тюрьмой. Воздвигли три высокие стены, отделявшие каменное узилище от дороги, выставили стражников и стали отсылать на Остров тех, кто совершил преступление. Туда же направлялись и лишившиеся разума, но не все, а лишь буйно помешанные, которым не было места среди нас. Со временем Остров превратился в королевство сумасшедших, пристанище существ, чьими душами завладел дьявол. Друиды твердили, что Остров – владение Крома Даба, темного бога-калеки, а христиане утверждали, будто он стал прибежищем дьявола на земле, но все соглашались в одном: мужчины и женщины, отгороженные от мира людей высокими стенами, считались потерянными душами. Они были мертвы, хотя тела их продолжали жить. А когда умирали тела, демоны и духи, заключенные в них, как в ловушку, навеки оставались там и не могли уже посещать живущих. Родичи провожали своих безумных на Остров и здесь, у третьей стены, расставались с ними, отдавая несчастных в когтистые лапы таинственных ужасов. А вернувшись обратно на материк, устраивали поминальный пир смерти. Но не все сумасшедшие ссылались на Остров. Некоторых из них коснулись боги, сделав священным их безумие. Были такие, которые держали своих лишенных разума родичей под замком, как, например, Мерлин, который запер несчастного Пеллинора в клетке. Но когда боги осеняли безумца злой волей, Остров становился тем местом, куда заточались их души.
Море окружало Остров белой полосой прибоя. У входа в Пещеру Круахана, ведущую в иной мир, даже в самую спокойную погоду вода бурлила, гудела и крутилась гибельными водоворотами. Фонтаны брызг били в воздух, волны захлестывали темное жерло пещеры. Ни один рыбак не решался приближаться к этому месту, опасаясь, что обезумевшее море проглотит его утлую лодчонку, а душа утопшего станет бесприютной тенью в ином мире.
В тот день, когда я отправился на Остров, солнце сияло ослепительно. Из всего военного снаряжения я взял с собой только Хьюэлбейн, поскольку ни щит, ни нагрудная пластина и вообще ничто, сделанное руками человека, не может защитить от духов и змей Острова. В дорогу я прихватил бычий мешок, наполненный свежей водой, и торбу с овсяными лепешками, а защитным талисманом против демонов Острова мне служили брошь Кайнвин и росток чеснока, прикрепленный к моему зеленому плащу.
Я миновал просторный сарай, в котором обычно устраивали пиры смерти. По обочинам дороги валялись человеческие черепа и кости животных, словно предупреждая неосторожных путников, что они приближаются к королевству мертвых душ. Теперь море было слева от меня, а справа – поросшее кустарником темное зловонное болото, где ни одна птица не совьет гнезда. За болотом начинался изгибавшийся дугой и покрытый крупной галькой берег, из которого вытягивалась ровной нитью насыпная дорога, соединявшая Остров с материком. Идти к Острову дугообразным берегом значило делать большой крюк, и потому приходилось шагать по окаймленной черепами жуткой дороге, которая вела к прогнившему деревянному причалу, оттуда отправлялся паром. По обе стороны причала жались друг к другу выкрашенные известью домики стражи. Сами стражники неустанно бродили туда-сюда вдоль берега.
Это были старики или искалеченные ветераны, жившие здесь со своими семьями. Они внимательно следили за моим приближением и преградили путь скрещенными ржавыми копьями.
– Меня зовут лорд Дерфель, – сказал я. – Требую пропустить.
Командир стражи, старый человек в обтрепанной одежде, с древней железной нагрудной пластиной, в покрытом пятнами плесени кожаном шлеме, поклонился мне.
– Я не властен преградить тебе дорогу, лорд Дерфель, – проскрипел он, – но вернуться позволить не смогу.
Его люди, пораженные, что кто-то по своей воле стремится на Остров, смотрели на меня разинув рот.
– Тогда я пройду, – решительно сказал я, и копьеносцы отступили.
Командир приказал им пригнать маленький паром.
– Немногие, верно, просятся пройти туда? – спросил я командира.
– Немногие, – подтвердил он. – Некоторые устали жить. Другие жаждут власти и надеются, что сумеют править этим островом безумцев. Есть среди них и такие, кто, раскаявшись, молят меня выпустить их обратно.
– И ты позволяешь им? – спросил я.
– Нет, – любезно улыбнулся он, наблюдая, как выносят из хижины весла. Потом хмуро повернулся ко мне. – Ты уверен, лорд?
– Уверен.
Его терзало любопытство, но спросить меня, зачем я туда отправляюсь, старик не посмел. Он помог мне сойти вниз по скользким ступенькам причала и попасть в просмоленную лодку.
– Гребцы провезут тебя через первые ворота, – сказал он. – Потом ты пойдешь по насыпной дороге до второй стены. Дорога упирается в третью, последнюю стену. Ни во второй, ни в третьей стенах нет ворот. Нужно просто перелезать через них. Скорее всего, между стенами ты не встретишь ни одной мертвой души, но дальше… Только боги знают, что там. Ты не раздумал?
– А ты никогда не хотел полюбопытствовать, что там дальше? – спросил я.
– Нам разрешено носить еду и переправлять мертвые души только до третьей стены, а проникать дальше у меня нет никакого желания, – мрачно сказал он. – В свое время я рискнул дойти до Моста Мечей, ведущего в иной мир. – Он кивнул в сторону уходящей в море насыпной дороги. – Только глупцы и отчаянные люди, лорд, ищут смерти до отмеренного богами срока.
– У меня есть причины стремиться туда, – твердо сказал я. – И мы еще встретимся в мире живых.
– Не встретимся, если пересечешь границу, лорд.
Я устремил взгляд на зеленый склон Острова, очерченный четкой белой линией прибоя.
– Один раз я уже побывал в яме смерти, – сказал я командиру стражи, – и мне удалось выползти из нее. Отсюда тоже вырвусь. – Я пошарил в торбе, отыскал монетку и протянул ему. – Мы обсудим все, когда вернусь.
– Ты станешь мертвецом, лорд, – предупредил он меня в последний раз, – в тот самый момент, как пересечешь этот пролив.
– Смерть еще не нашла ко мне тропинки, – с глупым бахвальством откликнулся я и приказал гребцам опустить весла в воду.
Всего лишь несколько взмахов, и лодка причалила к отлогому глинистому берегу. Оскальзываясь, мы вскарабкались к арочному проходу в первой стене. Два гребца подняли решетку, раздвинули ворота и отстранились, позволяя мне пройти. Этот мир от следующего отделял черный порог – почерневшая от воды и времени деревянная плита, переступив которую я стану считаться мертвецом. Секунду я колебался, потом переборол страх и перешагнул роковой порог. Ворота со скрипом закрылись за моей спиной. Дрожь пронизала меня.
Я обернулся, чтобы разглядеть нависшую позади стену. Она была десять футов высотой, сложена из гладких каменных квадратов. Эти вытесанные римлянами камни были так чисто притерты один к другому, что не осталось ни малейшей щелочки. Стену завершал холм из черепов, преграждавший мертвым душам путь в мир живых.
Я произнес молитву богам. Одну – Белу, моему защитнику, другую – Манавидану, морскому богу, который когда-то спас Нимуэ. Я двинулся по насыпной дороге ко второй стене. Эту стену образовывала высокая насыпь из обкатанных морем камней, тоже увенчанная человеческими черепами. Я поднялся по ступенчатому валу и спустился по ту сторону второй стены. Справа от меня, на западе, грохотали, перекатывая гальку, огромные волны, а слева рябила спокойной водой мелководная бухта. В отдалении, боясь приближаться к пересекающей бухту насыпной дороге, покачивались на волнах рыбацкие лодки. Передо мной возвышалась третья стена. Надо мной парили чайки, их тоскливые крики, относимые ветром, наводили ужас. По обе стороны насыпной дороги темнели прибитые волнами гниющие водоросли.
Мне стало не по себе. За последние годы, с момента возвращения Артура в Британию, я не раз стоял перед стеной вражеских щитов, бросался в гущу битвы, но ни в одном сражении, даже в горящем Беноике, не ощущал я такого страха, как тот, что сейчас холодными тисками сжимал мне сердце. Я остановился и обернулся, окидывая взглядом мягкие изгибы зеленых холмов Думнонии и крохотную рыбацкую деревушку, приткнувшуюся к пологому восточному берегу бухты. «Возвращайся сейчас, – шептал я себе, – возвращайся!» Нимуэ была здесь уже целый год, и сомневаюсь, что хоть одна живая душа может так долго выжить на Острове Смерти, если только не обладает она дикой и могущественной силой и властью. И даже если я разыщу Нимуэ, она может оказаться безумной и не покинет свою тюрьму. «Возвращайся, – убеждал я себя, – возвращайся!» Но вдруг горячо запульсировал шрам на руке, и я сказал себе, что Нимуэ жива.
Истошный кудахтающий вопль заставил меня вздрогнуть. Я обернулся и увидел скачущую на макушке третьей стены черную фигуру, закутанную в лохмотья. В мгновение ока привидение пропало, а я вознес молитву богам, чтобы они укрепили мой дух. Нимуэ всегда знала, что ей уготованы судьбой три раны, и шрам на моей левой руке был порукой тому, что я приду к ней на помощь. Я двинулся вперед.
Взобравшись на третью стену, которая оказалась просто насыпью из серых осколков камня, я увидел ведущие вниз к Острову грубо выложенные ступени. У подножия этой лестницы валялось несколько пустых корзин. Вероятно, в них с воли приносили хлеб и соленое мясо. Позади неровным холмом высилась стена, к западной оконечности Острова вела каменистая дорога, окаймленная разлохмаченными кустами куманики. Там виднелись какие-то полуразрушенные строения. Остров теперь казался мне огромным. Дорога от третьей стены до южного края Острова, где кипело взбаламученное море, требовала не менее двух часов, еще столько же нужно было, чтобы достичь скалы, отделявшей западное побережье Острова от восточного.
Я пошел по дороге. За кустами куманики слышалось шуршание ветра, пробегавшего по прибрежным тростникам. Пронзительно закричала чайка и взвилась на белых крыльях, сверкнув в ослепительных лучах солнца. Дорога повернула к видневшимся вдали развалинам древнего римского города. Но он вовсе не был похож на Глевум или Дурноварию. Это была жалкая кучка приземистых каменных домов, где когда-то жили рабы, трудившиеся в каменоломнях. Домики были крыты сухими морскими водорослями и прибитыми к берегу обломками деревьев. Жалкие убежища даже для обитателей Острова Смерти. Боязнь того, что встретит меня в городе, заставляла умерить шаг. Я спотыкался, ослабевшие от страха ноги заплетались. Неожиданно раздался хриплый предупреждающий крик, и из растущих на склоне холма кустов мимо меня просвистел камень. На этот крик и стук камня по мощеной дороге из хижин выползли уродливые существа в грязных лохмотьях. Толпа глазевших на меня обитателей селения состояла из мужчин и женщин нищенского вида, однако некоторые из них приближались ко мне с важностью величественных монархов. Их волосы были украшены венками из водорослей. Некоторые из этих мужчин держали копья, остальные были вооружены камнями. В толпе мелькали совершенно голые люди и сновали дети, злобные и оскаленные, словно маленькие зверьки. Одни взрослые гримасничали и тряслись, другие корчились в конвульсиях. И все пожирали меня голодными глазами.
– Меч! – прорычал огромный мужчина. – Теперь у меня будет меч!
Приволакивая ногу и покачиваясь, он двинулся ко мне. Позади тащились его босоногие сотоварищи. Женщина кинула камень, и это подействовало на толпу как сигнал. Они завыли, завизжали, радостно предвкушая добычу.
Я выхватил Хьюэлбейн, но ни один мужчина, ни женщина, ни ребенок не остановились при виде сверкнувшего на солнце клинка. Тогда я побежал. На воина, спасающегося от безумной толпы, не падает ни позор, ни бесчестье. Я несся назад к дороге, а вокруг сыпался град камней. Какая-то собака с рычанием вцепилась в край моего зеленого плаща, и я отбросил ее ударом меча. Добежав до поворота дороги, я бросился направо в гущу кустов куманики, стремясь поскорей добраться до склона холма. Неожиданно передо мной возникло голое существо с человеческим лицом и волосатым, заляпанным грязью телом. Из его единственного глаза текла густая струйка гноя, отверстый рот с голыми синюшными деснами был похож на зловонную пещеру. Существо пыталось вцепиться в меня крючковатыми пальцами с длинными, похожими на когти ногтями. Сверкнул клинок Хьюэлбейна. Я вопил от страха, уверенный, что столкнулся лицом к лицу с одним из демонов Острова. Меч мой, словно вознесшийся по собственной воле, рубанул по волосатой руке и по черепу человекоподобного животного. Я перепрыгнул через него и стал карабкаться на холм, чувствуя за собой хриплое дыхание орды голых безумцев. Один камень ударил меня в спину, другой стукнулся о скалу рядом с моей головой, но я полз, не останавливаясь и цепляясь за обломки римских колонн, за выступы скалы. Только потом я сообразил, что это был откос старой каменоломни. Наконец нога моя ступила на твердую тропинку, вившуюся вокруг холма, как дорожки в Инис-Требсе.
Почувствовав уверенность, я утвердился на узкой тропинке и обернулся лицом к своим преследователям с поднятым над головой мечом. Теперь, устрашенные моим видом, они остановились. Огромный детина, желавший отобрать меч, сверлил меня злобным и хитрым взглядом.
– Милый человек, – позвал он льстивым голосом, – спустись, милый человек. – Он протянул на ладони чаячье яйцо, желая соблазнить меня едой. – Подойди и съешь!
Мерзкая старуха вдруг задрала юбки и повела бедрами.
– Подойди ко мне, мой любовничек! Подойди ко мне, дорогой. Я знаю, что ты придешь!
Она бесстыдно расставила ноги и принялась мочиться. Стоявший рядом ребенок захохотал и швырнул в меня камень.
Я повернулся и пошел прочь. Несколько оборванцев последовали за мной по тропе, но вскоре отстали и вернулись назад, к своему жалкому поселению.
Узкая тропинка вилась вдоль скалы между небом и морем. То и дело она резко спускалась в ущелье заброшенной римской каменоломни, там на скалах были видны отметины железных зубил. Пробежав по дну каменоломни, тропинка снова вела наверх и продолжала нырять в заросли боярышника и разросшегося тимьяна. Мне казалось, что я здесь один, как вдруг раздался чей-то голос.
– Ты не похож на сумасшедшего, – с недоверием произнес невидимый незнакомец.
Я резко обернулся с поднятым мечом и увидел вполне опрятного человека в темном плаще. Он осторожно выглядывал из тьмы небольшой пещеры. Увидев мою воинственную позу, человек успокаивающе поднял руку:
– Пожалуйста! Никакого оружия. Меня зовут Маллдин, и я приветствую тебя, странник, если ты пришел с миром, а нет, так прошу пройти мимо нас.
Я отер с клинка почти уже засохшую кровь и сунул меч в ножны.
– Я пришел с миром, – сказал я.
– Ты только что прибыл на Остров? – спросил он, смело приближаясь ко мне.
У него было приятное, но печальное лицо, испещренное глубокими морщинами, он чем-то напомнил мне епископа Бедвина.
– Да, только что, – ответил я.
– И без сомнения, подвергся нападению голодного сброда у ворот. Позволь извиниться за них, хотя боги свидетели, я не в ответе за этих вурдалаков. Они забирают поставляемый каждую неделю хлеб и заставляют нас всех платить им за каждый кусок. Разве не забавно, что даже здесь, в обители потерянных душ, мы умудрились устроить подобие государства? Тут есть свои правители. Есть сильные и слабые. Некоторые считают, что здесь рай, потому что мы живем без всяких законов, но, полагаю, любое место, свободное от оков закона, скорее напоминает не рай, а остров безумных. Я не имею удовольствия знать твое имя.
– Дерфель.
– Дерфель? – Он нахмурился. – Слуга друидов?
– Был. Теперь я воин.
– Нет, ошибаешься, – поправил он меня, – теперь ты мертвец. Ты пришел на Остров Смерти. Пожалуйста, входи и садись. Здесь не так просторно, но это мой дом.
Он указал на пещеру, где столом и стулом служили два полуотесанных каменных блока. Старый кусок материи, вероятно прибитый морской волной обрывок паруса, прикрывал часть пещеры, где я заметил постель, сделанную из охапки высушенных водорослей. Он усадил меня на небольшой каменный блок в углу пещеры.
– Могу предложить тебе попить дождевой воды, – сказал он, – и съесть немного черствого хлеба.
Я выложил на стол овсяную лепешку. Маллдин поглядел на нее голодными глазами, но сдержался. Вместо этого он вытащил маленький нож с почти сточенным лезвием, превратившимся в узкую металлическую полоску, и разделил им овсяную лепешку пополам.
– Рискуя показаться неблагодарным, – сказал он, – замечу, что и прежде лепешки не были моим любимым кушаньем. Я предпочитаю мясо, свежее мясо, но я все равно благодарен тебе, Дерфель. – Он стоял на коленях напротив меня, и как только лепешка была съедена, а крошки все до единой аккуратно собраны с голого камня, он встал и привалился к стене пещеры. – Моя мать тоже делала овсяные лепешки, – проговорил он, – но у нее они выходили намного жестче. Думаю, овес был недостаточно хорошо очищен. Эта лепешка показалась мне очень вкусной, и я, пожалуй, пересмотрю свои взгляды на подобную пищу. Спасибо еще раз.
Он поклонился.
– Ты не кажешься безумным, – сказал я.
Он улыбнулся. Маллдин был средних лет, с приятным запоминающимся лицом, умными глазами и старательно подрезанной белой бородой. Его пещера была чисто подметена стоявшей в углу метелкой из стянутых жилистым стеблем сухих веток.
– Сюда посылают не только сумасшедших, Дерфель, – грустно усмехнулся он. – Заключение на Острове служит иногда наказанием для совершенно здоровых. Увы, я обидел Утера. – Он помолчал, печально вздыхая. – Я был советником, – продолжал он, – очень влиятельным человеком, но когда осмелился сказать Утеру, что его сын Мордред глуп, тут же оказался здесь. Но я все же был прав. Мордред был глуп, даже в десять лет это скрыть невозможно.
– Ты так долго находишься тут? – изумился я.
– Увы, да.
– Как же тебе удается выжить?
Он пожал плечами:
– Вурдалаки, охраняющие ворота, считают, что я могу творить волшебство. Я угрожаю вернуть им разум, если они посмеют обидеть меня. Поверь мне, они гораздо счастливее в своем безумии. Любой человек, оказавшийся на Острове в здравом уме, будет молиться, чтобы боги отняли у него разум. А могу ли я спросить, друг Дерфель, что привело сюда тебя?
– Я ищу женщину.
– О! Тут их полно, и большинство не очень-то скромны. Некоторые считают, что рай как раз и есть прибежище подобных женщин. Но я сомневаюсь. Они неприятны, грязны, их разговор скучен, а получаемое от них удовольствие столь же мгновенно, как и постыдно. Если ты ищешь подобную женщину, Дерфель, то найдешь их здесь в изобилии.
– Я ищу женщину по имени Нимуэ, – сказал я.
– Нимуэ, – медленно проговорил он, явно пытаясь припомнить. – Нимуэ! Да, теперь вспоминаю! Одноглазая девушка с черными волосами. Она ушла к морскому народу.
– Утонула? – испуганно спросил я.
– Нет-нет! – Он покачал головой. – Ты должен знать, что на Острове есть свои сообщества. Ты уже познакомился с вурдалаками, живущими у ворот. Тут в каменоломнях ютятся отшельники, маленькая группка людей, предпочитающих одиночество. Мы заняли пещеры на этой стороне Острова. В дальней его части живут звери. Можешь себе вообразить, каковы они. А на южной оконечности поселился морской народ. Они рыбачат шпагатами, сплетенными из человеческих волос, а крючками им служат колючки. Здесь, на Острове, никто не может похвастать радушием, но морской народ, пожалуй, самый мирный. Друг с другом они, конечно, сцепляются, что тоже не очень-то отличает нас от Земли Живых, не так ли? Кроме религии, хотя один или два здешних обитателя считают себя богами. И кто же станет им в том препятствовать?
– Ты никогда не пытался уйти отсюда?
– Пытался, – печально сказал он. – Давно. Один раз рискнул переплыть бухту, но меня заметили, и, не желая получить удар по голове тупым концом копья, я повернул назад. Большинство из тех, кто пытался бежать таким способом, утонули. Кое-кто решался пробраться по насыпной дороге, и если им удавалось проскользнуть мимо вурдалаков, то они миновали ворота. Но за стенами их поджидали береговые стражники. Ты видел черепа, усеивающие стены Острова? Это все женщины и мужчины, которые пытались убежать. Несчастные.
Маллдин замолчал, и мне даже показалось, что он вот-вот заплачет. Он оттолкнулся от стены и выпрямился.
– О, я совсем заговорил тебя! Прости! Мне следовало предложить тебе воды. Видишь? Мой резервуар!
Он с гордостью указал на деревянную бочку, стоявшую у входа в пещеру. В нее во время дождя с нависшего склона каменоломни должен был литься поток дождевой воды. Хозяин пещеры взял деревянный черпак и наполнил им две выдолбленные из дерева чаши.
– Бочку и черпак я выудил из воды после крушения рыбацкой лодки… Дай-ка подумать, когда это случилось?.. Два года назад. Несчастные люди! Три мужчины и два мальчика. Один мужчина попытался уплыть и утонул, двое других были побиты камнями, а мальчиков уволокли. Можешь вообразить, что их ждало! Женщин тут, как видел, хватает, а вот нежный чистенький рыбачок – редкое угощение на этом Острове. – Он поставил передо мной чашу с водой и покачал головой. – Это ужасное место, друг мой, и ты глупо поступил, придя сюда. Или тебя послали?
– Я пришел сам.
– Тогда тебе здесь и место, потому что только безумный может прийти сюда по собственной воле. – Он залпом выпил воду из своей чаши. – Поведай мне, – попросил он, – новости из Британии.
Я начал рассказывать. Маллдин уже слыхал о смерти Утера и появлении Артура, но больше ничего не знал. Он нахмурился, когда услышал, что король Мордред – калека, но обрадовался тому, что Бедвин еще жив.
– Мне нравится Бедвин, – сказал он. – Вернее, нравился. Нам приходится тут обо всем говорить как о далеком прошлом, привыкать к тому, что мы мертвецы. Он, должно быть, стар?
– Не так стар, как Мерлин.
– Мерлин жив? – с удивлением спросил он.
– Жив.
– О боги! Значит, Мерлин жив! – Он казался обрадованным. – Я однажды дал ему орлиный камень, и он был так благодарен! У меня тут где-то есть еще один. Где же? – Он порылся в кучке камней и кусочков дерева, наваленных у входа в пещеру. – Может, тут? – Он кивнул в сторону занавески. – Ну-ка погляди.
Я повернулся, намереваясь поискать драгоценный камень в полутьме пещеры, и в тот же момент Маллдин вспрыгнул мне на спину и попытался вонзить мне в горло свой зазубренный ножик.
– Я съем тебя! – взревел он.
Мне удалось извернуться, перехватить его руку с ножом и отвести лезвие от горла. Он свалил меня на землю и норовил откусить ухо. Изо рта у него текла слюна, он сопел, возбуждаясь от близости свежей человеческой плоти, аппетит его разгорался. Я ударил этого человека, в единый миг превратившегося в кровожадного зверя. Я вывернулся, снова ударил, но он проявил недюжинную силу. На шум из соседних пещер сбежались еще несколько человек. У меня были считаные секунды, чтобы вырваться до того, как остальные людоеды придут на помощь своему сотрапезнику. В отчаянии я рванулся, ударил Маллдина головой о пол и отшвырнул его. Отбросив ногой поверженного врага, я попятился к занавеске и повернулся лицом к нападавшим. Теперь у меня появилась возможность выхватить Хьюэлбейн. Сверкнул стальной клинок. Отшельники отпрянули.
Маллдин с окровавленным лицом лежал в углу пещеры.
– Хоть кусочек свежей печенки! – стенал он. – Хоть ломтик! Пожалуйста!
Я выскочил из пещеры. Отшельники боязливо хватали меня за полу плаща, но ни один не решился остановить. Я быстро удалялся по каменистому дну каменоломни.
– Тебе придется вернуться! – злобно выкрикнул мне вслед кто-то из них. – Но тогда мы проголодаемся еще сильнее!
– Слопайте Маллдина! – сердито откликнулся я.
Взобравшись наверх по крутому откосу, я оказался на поросшей мелким дроком ровной площадке. Теперь мне было отчетливо видно, что гористая часть Острова резко кончается у его южной оконечности и продолжается обширной равниной, причудливо пересеченной хитросплетением древних каменных стен. Из этого можно было заключить, что в прошлом на Острове жили обычные крестьяне, прилежно обрабатывавшие каменистое плато, которое полого спускалось к морю. На плато все еще виднелись остатки поселений, дома, в которых, как я предполагал, и селился морской народ Острова. Действительно, из круглых хижин, скопившихся у подножия холма, выползали эти пропащие души и с любопытством наблюдали за мной. На всякий случай я решил не спускаться вниз до наступления темноты. В ранние утренние часы самый крепкий сон, потому солдаты любят атаковать врага при первых лучах света, потому и я собирался отправиться на поиски Нимуэ, когда безумные обитатели Острова еще будут объяты сном.
Это была тяжелая ночь. Надо мной катились звезды, эти яркие окна небесных домов, откуда смотрят на сонную землю витающие там духи. Я молился Белу, прося его дать мне силу. Иногда задремывал, но любой шорох в траве, постукивание катящегося вниз камешка заставляли укрыться в узкой расселине скалы, чтобы исключить неожиданное нападение со спины или сбоку. Защитить себя я бы смог, но только Белу известно, как мне удастся выбраться с Острова. Да и вообще, смогу ли я отыскать Нимуэ?
Я выполз из каменной ниши перед самым рассветом. Над морем повис туман, тяжело скопившийся у входа в Пещеру Круахана. Слабый серый свет пробивавшихся сквозь завесу тумана утренних лучей съедал неровности и превращал Остров в плоскую и холодную равнину. Медленно и осторожно спускаясь вниз, я никого не встретил. Солнце еще не поднялось, когда я вошел в крохотную деревеньку, состоявшую из нескольких грубо выстроенных хижин. Вчера я был слишком мягок с обитателями Острова, сегодня стану обращаться с ними как с отребьем и падалью, чем они, в сущности, и были.
Меня окружали небрежно покрашенные известью и крытые пучками высохшей травы приземистые хижины. Я толкнул ногой ветхую дверь одной из них, вошел внутрь и схватил первого же попавшегося под руку сонного ее обитателя. Вытаскивая это существо наружу, я попутно лягнул метнувшуюся ко мне тень и взмахом Хьюэлбейна прорубил дыру в крыше хижины. Существа, которые когда-то были людьми, уползали и ускользали от меня. Я еще раз пнул пойманного обитателя хижины, ударил его по голове плоской стороной Хьюэлбейна, швырнул на землю, поставил ему на грудь ногу и уперся острием клинка в горло.
– Я ищу женщину по имени Нимуэ, – прорычал я.
Он стал что-то невнятно бормотать. Кажется, он просто забыл человеческий язык. Я оставил его и кинулся вслед за женщиной, неуклюже ковылявшей в сторону кустов. Она пронзительно закричала, когда я схватил ее, а почувствовав на теле холод стали, издала безумный протяжный вопль.
– Ты знаешь женщину по имени Нимуэ?
Она была слишком испугана, чтобы вымолвить хоть слово, зато с уродливой беззубой улыбкой покорно приподняла свои грязные юбки. Я коротко ударил ее по лицу.
– Нимуэ! – крикнул я. – Одноглазая девушка по имени Нимуэ! Ты знаешь ее?
Женщина все еще не могла говорить, а лишь тыкала дрожащей рукой в сторону морского побережья Острова. Я убрал меч и ногой опустил подол юбки, прикрывая обнаженные бедра женщины. Она начала карабкаться вверх, к зарослям боярышника. Пока я шел по тропинке в сторону грохотавшего о скалы моря, меня провожали настороженные безумные глаза, сверкавшие из дверей хижин.
Я миновал еще два крошечных поселения, но никто не осмелился меня остановить. Теперь я стал одним из кошмаров, преследовавших беспомощных жителей Острова, карающим монстром с убивающей сталью. Пересекая луг, поросший бледной травой с проблесками голубых цветов молочая и редких темно-красных пик орхидей, я твердил себе, что Нимуэ, поклонница Манавидана, постарается отыскать себе убежище у самого моря.
Южный берег Острова оказался безжизненной грядой камней, усеивавших подножие гранитного утеса. Огромные волны с грохотом расшибались о его стену, скрывая эту глыбу под облаком пенистых брызг, с шипением всасывались в расселины и, укрощенные, нехотя откатывались назад. Казалось, что в глубине моря кипит на неугасимом огне гигантский котел. Это летнее утро было солнечным, но море оставалось серым, как потускневший металл, а холодный порывистый ветер разносил повсюду громкие крики чаек.
Я перепрыгивал с камня на камень, спускаясь к этому ярившемуся, как загнанный зверь, морю. Полы моего изодранного в клочья плаща бились на ветру. Обойдя толстую колонну, высеченную из каменного монолита, я заметил пещеру, вход в которую виднелся сквозь нанесенные приливом водоросли. К пещере вела узкая тропка, вившаяся по самому краю уступа и заваленная выбеленными солнцем костями птиц и животных. Приглядевшись внимательнее, я понял, что это не беспорядочные кучи костей, а выложенные человеческой рукой аккуратные горки, увенчанные черепами. Я замер, охваченный порывом страха. Это убежище, нависшее над бушующим морем, казалось, было самым подходящим местом для отверженных душ.
– Нимуэ! – позвал я, набравшись наконец мужества подойти к самому краю выступа. – Нимуэ!
Я добрался до нижней платформы и двинулся по тропинке, осторожно обходя горки костей.
– Нимуэ! – снова позвал я.
Волны подо мной ревели и тянули вверх хищные пенистые лапы. Они накатывались одна на другую, и каждая следующая словно бы старалась встать на спину обессилевшей подруги, чтобы дотянуться до меня и унести в бездонные глубины. Пещера тоже обнажила свою пасть, отвечая на мои призывы мрачным молчанием.
– Нимуэ… – Голос мой дрогнул.
Вход в пещеру охраняли два человеческих черепа, утопленные в неглубоких нишах и улыбавшиеся мне жутким оскалом.
– Нимуэ!
Ответа не было, лишь ветер, причитания птиц и протяжный вой моря.
Я вошел внутрь. В пещере было холодно. Бледный, неверный свет, отраженный от серого моря, скользил по влажным стенам. Усыпанный крупной галькой пол пещеры уходил вверх. Давили своей тяжестью неясные очертания нависшего потолка. Я с опаской сделал еще один шаг. Пещера сужалась, образовавшийся коридор резко сворачивал налево. Поворот тоже охранял пожелтевший человеческий череп. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, я протиснулся вперед мимо стража-черепа и увидел, что пещера замыкается узким каменным горлом.
И здесь, в темном тупике пещеры, лежала она. Моя Нимуэ.
Сначала я подумал, что она мертва. Голое тело ее, скрюченное, с подтянутыми к груди тонкими ногами, лежало на боку, лицо было скрыто под грязными, свалявшимися волосами, а руки крепко ухватили колени. В такой позе мы обычно находили скелеты людей, захороненных в высоких травянистых курганах.
– Нимуэ? – Мне пришлось встать на четвереньки, чтобы проползти последние несколько футов к неподвижному телу. – Нимуэ!
Имя ее застряло у меня в горле, потому что я теперь окончательно уверился, что она мертва. Но вдруг я увидел, как ребра ее едва заметно поднимаются и опускаются. Она дышала, но оставалась неподвижной. Я положил на землю Хьюэлбейн, протянул руку и коснулся ее ледяного белого плеча.
– Нимуэ?
Она прыгнула на меня, шипя по-змеиному, оскалив зубы. Пустая глазница зияла багровой раной, а единственный глаз закатился так, что виден был лишь вывороченный белок. Она попыталась укусить меня, расцарапать лицо когтями, осыпала невнятными проклятиями и в бессилии рвалась и плевалась.
– Нимуэ! – завопил я.
Она билась у меня в руках, щелкала зубами, как хищный зверек.
– Нимуэ!
Она вскрикнула и вцепилась когтистой рукой мне в горло с невероятной силой безумного человека. Пальцы ее сомкнулись, я стал задыхаться, и тут в моем воспаленном мозгу мелькнула спасительная мысль. Не обращая внимания на боль, я схватил ее левую руку, прижал свой шрам к шраму на ладони Нимуэ и замер.
Медленно, медленно ослабевала хватка на моем горле. Медленно, медленно выскальзывал зрачок ее здорового глаза из-под воспаленного века. И сквозь этот осмысленный взгляд ко мне устремилась ее чистая, так любимая мною душа. Нимуэ обмякла и заплакала.
– Нимуэ, – тихо сказал я.
Она обвила мою шею руками и прижалась всем телом. Теперь она плакала навзрыд, задыхаясь, всхлипывая и вздымая худенькие ребра. Я гладил Нимуэ и шептал ее имя.
Рыдания постепенно утихли, но еще долго она не могла разжать руки и буквально висела на моей шее. Потом я почувствовал, как она отстранилась.
– Где Мерлин? – спросила Нимуэ тоненьким детским голоском.
– Он в Британии, – ответил я.
– Тогда нам надо идти. – Она расцепила руки и уселась на корточки, глядя мне в лицо. – Я мечтала о том, чтобы ты пришел, – прошептала она.
– Я люблю тебя.
Слова эти вырвались сами собой, и это была правда.
– Вот почему ты пришел, – протянула она.
– У тебя есть одежда? – спросил я.
– Твой плащ. Больше мне ничего и не надо.
Я выполз из пещеры, вложил в ножны Хьюэлбейн и обернул своим плащом ее слабое, дрожащее тело. Она просунула руки сквозь прорехи в толстой шерстяной ткани, и мы, рука в руке, двинулись мимо костей и черепов и взобрались на холм, где стояли и глазели на нас издали существа морского народа. Они расступились, и мы стали спускаться по восточному склону. Нимуэ молчала. Ее безумие улетучилось в тот самый момент, когда наши шрамы соприкоснулись, но она все еще была ужасно слаба. Я поддерживал ее на крутых спусках и поворотах тропинки. Мы прошли мимо пещер отшельников, но никто не выполз наружу. Возможно, они спали, или боги наслали на Остров оцепенение, пока мы шли по дороге на север, удаляясь от скопища несчастных мертвых душ.
Солнце поднялось. Теперь я мог хорошенько разглядеть спутанные, грязные, кишащие вшами волосы Нимуэ, ее заскорузлую кожу и ужасную пустую глазницу. Золотой глаз она потеряла. Она была такой слабой, что едва передвигала ноги, и, когда мы спустились с холма к насыпной дороге, я взял ее на руки. Она была легче малого ребенка.
– Ты слаба, – сказал я.
– Я родилась слабой, Дерфель, – промолвила она, – но жизнь понуждала меня притворяться сильной.
– Тебе надо немного отдохнуть, – сказал я.
– Знаю.
Она приникла головой к моей груди и, кажется, единственный раз в жизни открыто позволила заботиться о себе.
Я понес ее по насыпной дороге к первой стене. Слева от нас море билось о скалы, а дальше блестела на солнце спокойная вода закрытой бухты. Я не думал сейчас, как мы пробьемся через заслон стражников, а только знал, что должен вынести Нимуэ с Острова, потому что так распорядилась судьба, и я был посланцем и орудием этой судьбы. Боги помогут мне, когда я достигну последней черты.
Я пронес Нимуэ сквозь среднюю стену с ее рядами черепов и направился в сторону освещенных утренним солнцем зеленых холмов Думнонии. Над последней, гладко отесанной стеной высился одинокий силуэт копьеносца, и я предположил, что остальные уже гребут к Острову через пролив, чтобы преградить мне путь с моря. Потом я разглядел еще несколько стражников, скопившихся на прибрежной галечной отмели, поджидая меня со стороны суши. «Если мне придется убивать, – ожесточенно думал я, – что ж, стану убивать. Меня ведет воля богов, и Хьюэлбейн будет карать тех, кто посмеет остановить нас».
Я еще не успел дойти до последней стены с легкой живой ношей на руках, как ворота, отделявшие жизнь от смерти, стали медленно, со скрипом открываться. Я уже ожидал увидеть капитана стражников с его ржавым копьем, но вместо него появились Галахад и Каван. Они ждали меня с обнаженными мечами и боевыми щитами в руках.
– Мы шли за тобой, – сказал Галахад.
– Бедвин послал нас, – добавил Каван.
Я прикрыл встрепанные волосы Нимуэ полой плаща, чтобы мои друзья не видели, во что она превратилась. Нимуэ прижалась ко мне, пытаясь спрятаться от их взглядов. Галахад и Каван привели моих людей, которые заняли паром и, подняв копья, удерживали стражников Острова в отдалении.
– Мы бы отправились сегодня искать тебя там, – сказал Галахад и перекрестился, боязливо глядя на уходившую вглубь Острова насыпную дорогу. Потом он внимательно вгляделся в меня, будто опасался, что я вернулся оттуда другим человеком.
– Я должен был догадаться, что ты придешь, – сказал я.
– Да, – кивнул Галахад, – должен был.
В его глазах стояли слезы, светлые слезы радости.
Мы переплыли пролив, и я понес Нимуэ вдоль дороги черепов к пиршественному залу, где увидел человека, нагружавшего солью телегу и собиравшегося отправиться в Дурноварию. Положив Нимуэ на прикрытый полотнищем груз, я пошел за скрипящей телегой, которая не спеша катилась на север, в сторону города. Я вынес Нимуэ с Острова Смерти сюда, на землю войны.

Глава 2

Я отвел Нимуэ на отдаленную ферму Гиллад, но заняли мы не большой дом, а заброшенную пастушью хижину, где нас никто не мог потревожить. Прежде чем накормить несчастную горячим бульоном и молоком, я вымыл ее всю с ног до головы, отскоблил каждый дюйм худенького тела. Вымытые волосы я старательно и осторожно расчесал костяным гребнем. Они были так спутаны, что пришлось отрезать некоторые пряди. Теперь из прямых влажных волос нетрудно было вычесать вшей, а после этого я ополоснул Нимуэ чистой водой и завернул в большое шерстяное одеяло. Она терпела всю эту долгую процедуру, как маленький послушный ребенок. Сняв с огня кипевший бульон, я заставил ее поесть, пока сам мылся и вылавливал вшей, которых набрался от нее.
К тому времени, когда все было закончено, наступил вечер, и Нимуэ быстро уснула на постели из срезанных мною стеблей папоротника. Она проспала всю ночь, а утром съела шесть яиц, которые я поджарил на сковородке прямо над огнем. После завтрака она снова впала в сон. Я взял кусок кожи и вырезал повязку для ее глаза, потом приказал одному из рабов Гиллад принести одежду и послал Иссу в город разузнать новости. Он был умным и приветливым парнишкой, и даже случайные путники с легкостью доверялись ему в разговоре где-нибудь в придорожной таверне.
– Полгорода открыто говорит, что война уже проиграна, лорд, – доложил он, возвратившись.
Нимуэ спала, и мы толковали, сидя на берегу ручья неподалеку от хижины.
– А другая половина? – спросил я.
Он ухмыльнулся:
– Ждет с нетерпением Лугназада, лорд. Они и думать не думают ни о чем другом. Думают только христиане. – Он презрительно сплюнул. – Они постоянно рассуждают о том, что Лугназад – злой праздник и что король Горфиддид идет покарать нас за наши грехи.
– И в угоду им приходится признать, что мы действительно грешны и заслужили самое суровое наказание, – усмехнулся я.
Исса рассмеялся.
– Поговаривают, – продолжал он, – будто Артур не осмелится отлучиться из города на праздник, опасаясь, что в его отсутствие люди взбунтуются.
Я покачал головой:
– Он непременно захочет на время празднования Лугназада быть вместе с Гвиневерой.
– Кто бы не захотел? – тихо произнес Исса.
– Ты видел златокузнеца? – спросил я.
Он кивнул:
– Кузнец говорит, что не может сделать глаз раньше чем через две недели. Он никогда прежде такого не делал и собирается вырезать глаз из мертвеца, чтобы точно угадать величину.
Я заметил, что лучше бы это был глаз ребенка, ибо леди не так уж велика.
– Ты сказал ему, что глаз должен быть полым? – напомнил я.
– Сказал, лорд.
– И хорошо сделал. А теперь, по-моему, собираешься заняться плохим делом – попраздновать Лугназад?
Он весело рассмеялся:
– Да, лорд. Лугназад считался праздником сбора урожая, но для молодежи он был днем плодородия, и безудержные пиры начинались еще накануне ночью.
– Тогда иди. Я побуду тут.
Оставшись один, я занялся устройством шалаша для празднования Лугназада. Мне хотелось чем-нибудь порадовать Нимуэ, хотя пока ей было не до веселья. Первым делом я нарезал ивовой лозы и сплел на берегу ручья нечто вроде большого капюшона, украсив его васильками, маками, цветками воловьих глаз, наперстянки, и все это перевил длинными плетями розовых вьюнков. Такие шалаши делались к празднику по всей Британии, а потом, уже весной, по всей Британии рождались сотни младенцев, зачатых в Лугназад. Весна считалась хорошим временем для рождения ребенка, который приходит в мир накануне летнего изобилия. Впрочем, урожай будущего года напрямую зависел от сражений, которые могли начаться уже после сбора урожая нынешнего.
Нимуэ появилась из хижины как раз в тот момент, когда я вплетал последние цветы в ивовый костяк шалаша.
– Уже Лугназад? – удивилась она.
– Завтра.
Она смущенно засмеялась:
– Никто никогда не сплетал мне шалаша.
– Ты никогда этого и не хотела.
– А теперь хочу, – тихо проговорила она и опустилась на траву с таким радостным лицом, что сердце у меня затрепетало.
Нимуэ прикрыла пустую глазницу кожаной повязкой и надела одно из принесенных служанкой Гиллад платьев. Это было простое коричневое платье рабыни, но ей всегда шли простые вещи. Худая, бледная, она все же сияла чистотой, а на щеках играл легкий румянец.
– Куда девался золотой глаз, не знаю, – печально сказала она, дотрагиваясь до новой повязки.
– Я попросил сделать новый, – успокоил я ее, умолчав о том, что отдал кузнецу последние монетки.
Мне до зарезу нужна была новая схватка, чтобы пополнить отощавший кошелек.
– Есть хочу! – сказала Нимуэ с тем озорством, которое так нравилось мне в ней прежде.
Я кинул несколько березовых веточек на дно горшка, чтобы бульон стал прозрачнее, и поставил его на огонь. Она съела все до капли и блаженно растянулась в шалаше, задумчиво глядя на тихо журчавший ручей. На поверхности воды появилась цепочка пузырей – это проплыла выдра. Я видел ее раньше, эту матерую хищницу, вся шкура которой была испещрена следами когтей и проплешинами шрамов от копий неудачливых охотников. Нимуэ следила за бежавшей дорожкой пузырьков, пока те не исчезли под низко склоненными ветвями ивы, и заговорила.
Она всегда любила долгие, неторопливые беседы, но в тот вечер была просто ненасытна. Нимуэ жаждала новостей, и я вывалил все подряд, но она потребовала подробностей и деталей, как можно больше мелких и на первый взгляд пустячных деталей. Она ловко прилаживала каждую подробность, заполняя ею пустоты в моих рассказах, и выстраивала всю историю на свой лад. Все, что произошло за последний год, Нимуэ собрала и выложила, словно мозаику на полу огромного зала. В отдельности каждая ячейка могла показаться ничтожной, но, соединяясь с соседней, вдруг приобретала важный смысл и становилась непременной частью целого, черточкой в осмысленном и понятном рисунке. Больше всего Нимуэ заинтересовалась свитком, который Мерлин вынес из сгоревшей библиотеки Бана.
– Ты не читал его? – спросила она.
– Нет.
– Я прочту! – пылко воскликнула она.
Немного поколебавшись, я наконец решился высказать давно мучившую меня мысль:
– Я думал, что Мерлин отправился за тобой на Остров.
Этим я рисковал обидеть ее вдвойне. Во-первых, тем, что сомневался в Мерлине, а во-вторых, напоминанием об Острове Смерти, который она старалась забыть. Но она осталась невозмутимой.
– Мерлин верил, что я сама смогу позаботиться о себе, – спокойно сказала она и вдруг улыбнулась. – Кроме того, он знает, что у меня есть ты.
Стемнело, и ручей покрылся серебряной чешуей лунного света, предвещавшего наступление ночи Лугназада. Я хотел задать ей еще множество вопросов и не осмеливался, но Нимуэ неожиданно сама заговорила о том, чего спросить я не решился. Она говорила об Острове, вернее, о том, как оставшаяся незамутненной крошечная часть ее души наполнялась ужасом от чувства покинутости и обреченности.
– Я думала, что безумие подобно смерти, – тихо проговорила Нимуэ, – и что я уже не вырвусь из его лап. Это похоже на то, как будто ты запрятан в глубины своего беспомощного тела и не можешь выбраться оттуда. Но ты верил. Ты смог.
Она умолкла, и вдруг я увидел слезы в ее единственном глазу.
– Не надо, – попросил я, не имея сил слышать все это.
– А иногда, – продолжала Нимуэ, не слушая меня, – я сидела на скале и глядела в море. В этот момент я не чувствовала себя безумной и понимала, что служу какой-то цели.
– Никакой цели и быть не могло, – сердито перебил я.
– Ox, Дерфель, дорогой мой Дерфель, разума в тебе не больше, чем в камне, упавшем со скалы. – Она улыбнулась. – Цель – отыскать список Каледдина, чем и занялся Мерлин. Как же ты не понимаешь? Боги щедры на дары, но и требуют жертв. Безумие – та цена, которую я должна была заплатить за бесценный дар, попавший в руки Мерлина.
Она говорила страстно, вся подалась вперед, а я вдруг почувствовал, как скулы мне раздвигает протяжный, сладостный зевок. Нимуэ заметила мои усилия скрыть усталость.
– Тебе надо поспать, – мягко сказала она.
– Нет, – встрепенулся я.
– Ты спал прошлой ночью?
– Немного.
На самом деле я всю ночь просидел у двери хижины, преодолевая дрему и прислушиваясь к мышиному шороху на тростниковой крыше.
– Тогда отправляйся в постель немедленно, – твердо сказала она, – и оставь меня одну поразмышлять.
Я был таким усталым, что едва мог раздеться, но наконец свалился на папоротниковую подстилку и заснул мертвым сном. Это был действительно глубокий и сильный сон, какой бывает после победного сражения, когда не тревожат кошмары и не мучают видения смертей, кровавых ударов мечей и копий. Я спал крепко, и когда Нимуэ пришла ко мне посреди ночи, я поначалу думал, что это сон, но, пробудившись, почувствовал прохладную кожу ее прижавшегося ко мне обнаженного тела.
– Все хорошо, Дерфель, – прошептала она, – засыпай.
И я опять погрузился в сон, сжимая ее худенькое тело.
Нас разбудило прекрасное утро Лугназада. В моей жизни изредка случались мгновения чистого счастья, и это был именно такой день. Бывают времена, когда любовь сливается с жизнью, когда боги желают сделать нас наивными до глупости, и нет ничего слаще наивной простоты Лугназада. Солнечные лучи пробивались сквозь сплетения цветов нашего шалаша, а мы любили друг друга и после горячего слияния играли, как дети, плескались в ручье, а я нырял, пускал пузыри и с радостью слышал беззаботный смех Нимуэ. Между ивами мелькал многоцветный, как радужный сон, зимородок. Кругом было безлюдно, лишь проехали по ту сторону ручья два всадника с соколами на запястьях. Нас они не заметили, потому что мы лежали тихо и видели, как один из охотничьих соколов сбил с ног цаплю, что считается добрым знаком. Весь этот прекрасный день Нимуэ и я провели в любви, но ни словом не обмолвились о будущем. Мы не могли его разделить, ибо судьба наша с Нимуэ была раздельной. Ее будущее шло по тропам богов, а меня боги не наделили этим даром.
Был момент, когда Нимуэ порывалась уйти с этой тропы. Вечером, на исходе Лугназада, когда длинные тени деревьев легли на западные склоны, она лежала, свернувшись в моих руках, под кровлей шалаша и без умолку говорила о том, что могло бы у нас быть. О маленьком домике, клочке земли, о детях и небольшом стаде.
– Мы можем отправиться в Кернов, – мечтательно проговорила она. – Мерлин всегда утверждал, что Кернов – благословенное место. Саксы туда не доберутся.
– Ирландия, – сказал я, – еще дальше.
Я почувствовал, как она, отклонившись от моей груди, покачала головой:
– Ирландия проклята.
– Почему? – спросил я.
– Они владели Сокровищами Британии, – ответила она, – и не уберегли их.
Мне не хотелось сейчас говорить ни о Сокровищах Британии, ни о богах, ни о чем другом, что могло бы испортить ощущение счастья, украсть радость этих мгновений.
– Тогда отправляемся в Кернов, – согласился я.
– Маленький домик, – медленно проговорила она и стала перечислять все, что должно быть в нем: – Кувшины, сковородки, вертела, тонкие ткани для просеивания зерна, кадки из тиса, серпы для жатвы, жнейки, веретено, моталки для пряжи, сеть для ловли лосося, бочка, очаг, кровать.
Интересно, мечтала ли она об этих вещах в той сырой, холодной пещере на Острове?
– И никаких саксов, – продолжала она, – и христиан тоже. Может быть, нам направиться на острова в Западном море? На острова за Керновом? В Лионесс? – Она словно бы ласкала голосом любимое название. – Любить и лениться в Лионессе, – добавила она, рассмеявшись.
– Ты смеешься?
Она лежала некоторое время молча, потом пожала плечами:
– Да, Лионесс – для другой жизни.
Нимуэ вдруг помрачнела, и мне даже померещился в гуще листвы издевательский смешок Мерлина. Мечта угасла, как слабый проблеск солнца в сумрачный день. Мы застыли в неподвижности, созерцая густеющие тени. Два лебедя летели над долиной, устремляясь к высеченному в известняковом склоне холма изображению бога Сукеллоса, повернутого лицом к северу от земли Гиллад. Сэнсам хотел уничтожить этого бесстыдного идола мужской оплодотворяющей силы, но Гвиневера не позволила, хотя и не противилась постройке маленького святилища у подножия этого холма. У меня была тайная мечта, разбогатев, купить эту землю, чтобы остановить христиан, защитить от них прекрасное изображение божества.
– Где Сэнсам? – спросила Нимуэ, которая, казалось, читала мои мысли.
– Он теперь покровитель священного терновника.
– Пусть в него воткнется ядовитый шип, – мстительно процедила Нимуэ. Она вывернулась из моих рук и села, подтягивая одеяло к шее. – У Гундлеуса сегодня помолвка?
– Да.
– Не жить ему, не радовать невесту, – гневно сказала она скорее с надеждой, чем с уверенностью.
– Он будет жить, если Артур не сможет разбить его армию, – тихо проговорил я.
И на следующий день, казалось, растаяли навсегда все надежды на нашу победу. Я готовился к работе в поле Гиллад – вострил серпы и прибивал гвоздями деревянные молотильные цепы к кожаным петлям, когда в Дурноварию прибыл гонец из Дурокобривиса. Из города вести принес Исса, и новости его были ужасными. Элла нарушил договор. Накануне Лугназада орды саксов осадили крепость Герайнта и взяли ее штурмом. Принц Герайнт был мертв, Дурокобривис пал, а младший союзник Думнонии, принц Мериадок из Стронг-Гора, бежал, и его владения стали частью Ллогра. Теперь, имея перед собой армию Горфиддида, Артур вынужден был обороняться и от саксов. Думнония была обречена.
Нимуэ с высокомерным презрением отнеслась к моим страхам.
– Боги не позволят этой игре закончиться так бесславно и быстро, – уверенно заявила она.
– В таком случае пусть боги наполнят нашу сокровищницу, – резко ответил я. – Нам не устоять против Горфиддида и Эллы одновременно. Остается или купить, или погибнуть.
– Неразумные пекутся о деньгах, – фыркнула Нимуэ.
– Тогда молись богам за неразумных, – рассердился я, потому что именно о деньгах и беспокоился.
– В Думнонии есть деньги, если они так уж тебе нужны, – беспечно ответила Нимуэ.
– Деньги Гвиневеры? – Я с сомнением покачал головой. – Их Артур трогать не станет.
В то время никто из нас и не представлял, каким огромным было сокровище, вывезенное Ланселотом из Инис-Требса. Этих богатств могло с избытком хватить на подкуп Эллы, но король-изгнанник Беноика их хорошо припрятал.
– Нет, не золото Гвиневеры, – сказала Нимуэ и поведала мне, где можно добыть ту кровавую плату, что мы должны отдать за мир с саксами.
Почему я не подумал об этом раньше? Стоило попробовать, хотя слишком уж велика была цена Эллы. Время у нас было: людям Эллы потребуется не меньше недели, чтобы протрезветь после грабежей и попоек в Дурокобривисе.
Я повел Нимуэ к Артуру. Лионесс так и остался мечтой. Не будет ни ткани для просеивания зерна, ни мирной кровати у моря. Мерлин отправился на север спасать Британию. Теперь настала очередь Нимуэ явить свою волшебную силу здесь, на юге. Нам предстояло купить мир с саксами. Позади лопотал летний ручей и увядали цветы Лугназада.

* * * 

Артур со своим отрядом двинулся на север, в сторону Фосс-Вей. Шестьдесят всадников, закованных в кожу и железо, отправлялись на войну. С ними были и шестеро моих копьеносцев. Остальными предводительствовал Ланваль, бывший начальник стражи Гвиневеры, которая вдруг оказалась в полной власти Ланселота: он стал считаться защитником всех высокородных жителей Дурноварии. Галахад с основным моим отрядом двинулся в Гвент. Нужно было торопиться, чтобы уйти от Эллы до сбора урожая. Я шел с Артуром и Нимуэ. Она была еще слишком слаба для такого похода, но удержать ее я не смог. Прошло два дня после Лугназада, а мы все шли и шли, и тревожным предзнаменованием висело над нами затянутое тяжелыми тучами небо.
Всадники со своими конюшими и нагруженными оружием и припасами мулами, копьеносцы Ланваля ждали нас в Фосс-Вей. Артур двинулся через земляную насыпь к Инис-Видрину. Нимуэ и я пошли с ним в сопровождении моих шестерых копьеносцев. Странно было вновь оказаться под сенью вершины Тора, где Гвилиддин заново отстроил дом Мерлина, и корона Тора выглядела так, будто и не было того страшного дня, когда мы с Нимуэ спасались от ярости Гундлеуса. Даже башня высилась, как и прежде. Мне было интересно узнать, есть ли в ней та самая комната снов и мечтаний, где неслышный шепот богов наполнял душу спящего волшебника.
Но мы устремлялись не на Тор, а к храму Священного Терновника. Пятеро моих людей остались за воротами святилища, а Артур, Нимуэ и я вошли в огороженное пространство. Лицо Нимуэ было скрыто глубоко надвинутым капюшоном. Сэнсам поспешил встретить нас. Для человека, который оказался в немилости после поднятого им в Дурноварии бунта, он выглядел прекрасно. Сэнсам растолстел, был облачен в новую черную сутану, наполовину скрытую щедро вышитой золотыми крестами и серебряными веточками терновника мантией. На груди у него висел тяжелый золотой крест на массивной золотой цепи, а шею украшал литой золотой торквес. Его мышиное личико с ежиком волос вокруг сиявшей тонзуры все превратилось в подобие улыбки.
– Какая честь для нас! – закричал он и раскинул руки, словно желая заключить всех нас в объятия. – Честь! Осмелюсь ли я надеяться, что лорд Артур пришел поклониться нашему дорогому Господу? Это Его священный терновник! Память о шипах, которые терзали Его чело, когда Он принимал страдания за наши грехи.
Сэнсам простер руку в сторону увядающего дерева с жалкими листочками. Несколько пилигримов, топтавшихся около дерева, во исполнение своих обетов повесили на него всевозможные приношения. Увидев нас, пилигримы боязливо сгрудились. Они и не подозревали, что затесавшийся среди них бедно одетый крестьянский мальчик был одним из моих людей. Я заранее послал Иссу с горстью монет – жертвенным подношением на алтарь.
– Немного вина, может быть? – Сэнсам теперь обращался к нам, стоявшим рядом с Артуром. – Или поесть? У нас есть холодный лосось, свежеиспеченный хлеб и даже немного клубники.
– Хорошо живешь, Сэнсам, – сказал Артур, рассматривая алтарь.
С тех пор как я в последний раз был в Инис-Видрине, все здесь преобразилось. Каменная церковь расширилась, выросли два новых дома: один – для монахов, другой – для самого Сэнсама. Оба здания были сложены из камня и крыты черепицей, снятой с полуразрушенных римских вилл.
Сэнсам возвел глаза к небу, отяжеленному грозными тучами.
– Мы просто смиренные слуги великого Бога, лорд, и наша жизнь на земле зависит от Его милости и Провидения. Твоя высокородная жена в добром здравии, лорд? Я надеюсь на это и молюсь за нее.
– Да, спасибо.
– Эти вести даруют нам радость, лорд, – слукавил Сэнсам. – А наш король, он тоже здоров?
– Мальчик растет, Сэнсам.
– И в правильной вере, надеюсь? – Сэнсам пятился, отступая перед нами. – Итак, что же привело тебя в наше скромное поселение, лорд?
Артур улыбнулся:
– Надобность, епископ, надобность.
– В духовной милости? – притворно расплылся Сэнсам.
– В деньгах.
Сэнсам воздел руки к небу:
– Станет ли человек ловить рыбу на вершине горы? Или путник, мучимый жаждой, отправится за водой в пустыню? Зачем приходить к нам, лорд Артур? Мои братья дали обет жить в бедности, а те скудные крохи, что нам посылает наш Господь, мы отдаем бедным.
Он молитвенно сложил руки.
– Тогда я пришел, дорогой Сэнсам, – проговорил Артур, – чтобы убедиться, что вы и впрямь выполняете свой обет бедности. Война тянется и требует денег, сокровищница пуста. Тебе предоставляется честь дать заем своему королю.
Нимуэ, которая скромно стояла у нас за спиной, словно служанка в неброском плаще с надвинутым капюшоном, со злорадным удовольствием напомнила Артуру о личном богатстве Сэнсама. Она, кажется, наслаждалась его замешательством.
– Никто не имеет права требовать от церкви принудительных займов. – Последние слова Сэнсам произнес с особенным нажимом. – Верховный король Утер, пусть его душа покоится в мире, освободил церковь от всех подобных вымогательств. Ранее от того же были греховно и постыдно освобождены и языческие святилища.
Он перекрестился.
– Совет короля Мордреда, – твердо сказал Артур, – отменил это освобождение, а твоя церковь, епископ, известна как богатейшая в Думнонии.
Сэнсам снова закатил глаза:
– Владей мы хоть одной золотой монеткой, лорд, я и ее с радостью отдал бы тебе. Но, увы, мы бедны. Советую поискать свой заем на горе. – Он указал рукой на Top. – Язычники, лорд, копили золото веками!
– На Тор, – вмешался я, – напал Гундлеус, убивший Норвенну. А малая толика золота, хранившегося там, была украдена.
Сэнсам притворился, что только сейчас заметил меня.
– Неужто это Дерфель? И верно, он! Добро пожаловать домой, Дерфель!
– Лорд Дерфель, – поправил его Артур.
Глазки Сэнсама широко раскрылись.
– Хвала Господу! Хвала Ему, милостивому! Ты возвышен в миру, лорд Дерфель! Какую радость приносит это мне, смиренному церковнику, который теперь может похваляться, что знал тебя, когда ты был простым копьеносцем. А сейчас лорд, верно? Какая честь для нас твое присутствие в этой обители! Но ведь тебе должно быть известно, мой дорогой лорд Дерфель, что король Гундлеус, напав на Тор, обрушился и на бедных монахов! Увы, какое разорение он тут устроил! Алтарь пострадал за Христа, да так никогда и не восстановился.
– Гундлеус первым делом набросился на Top, – возразил я. – Кому, как не мне, бывшему там, знать это. А за то время монахи успели припрятать свои сокровища.
– Чего только не выдумываете вы, язычники, о нас, христианах! Ведь вы до сих пор утверждаете, что мы едим младенцев? – рассмеялся Сэнсам.
Артур вздохнул.
– Дорогой епископ Сэнсам, – сказал он, – я знаю, что моя просьба тяжела для тебя. Знаю я и то, что твоя забота – сохранить богатство церкви, чтобы оно могло расти и приумножаться во славу Господа. Все это мне известно, но я также знаю: если у нас не будет денег, чтобы поразить наших врагов, они придут сюда, и не будет здесь ни церкви, ни священного терновника, а епископ святого алтаря, – он ткнул пальцем Сэнсаму под ребро, – превратится в горку сухих костей, дочиста обклеванных воронами.
– Есть другой способ не пустить врага к нашим воротам, – хитро сощурился Сэнсам, откровенно намекая на то, что причиной войны был сам Артур и, если он покинет Думнонию, Горфиддид успокоится.
Артур не рассердился. Он просто улыбнулся:
– Твоя сокровищница нужнее Думнонии, чем тебе, епископ.
– У нас нет сокровищницы, нет! – Сэнсам истово перекрестился. – Бог свидетель, лорд, мы не имеем ничего.
Я направился к терновнику.
– Монахи из Ивиниума, – сказал я, имея в виду монастырь, находящийся в нескольких милях к югу, – лучшие садовники, чем ты, епископ. – Я вытащил Хьюэлбейн и сунул острие клинка в землю с засыхающим деревом. – Может быть, нам вырыть священный терновник и отнести его в Ивиниум, чтобы там позаботились о нем? Уверен, что тамошние монахи хорошо заплатят за такую привилегию.
– И терновник будет укрыт подальше от саксов, – поддержал меня Артур. – Ты наверняка будешь благодарен нам, епископ, за такую заботу.
Сэнсам отчаянно замахал руками:
– Монахи в Ивиниуме – невежественные олухи, лорд, дураки, бессмысленно бормочущие молитвы. Если ваша светлость подождет в церкви, я, может быть, смогу отыскать немного монет.
– Ищи, – спокойно сказал Артур.
Мы втроем вошли в церковь. Это было пустое и мрачное место. Лишь каменный пол, каменные стены и низкие брусья перекрытия. Слабый свет проникал сквозь крошечные окошки, прорезанные под самым потолком. В узких проемах, заросших желтофиолями, ссорились воробьи. У дальней стены церкви мы увидели каменный стол, на котором стояло распятие. Нимуэ, отбросив с головы капюшон, плюнула в сторону распятия. Артур направился к столу.
– Мне все это неприятно, Дерфель, – тихо сказал он.
– А почему тебе должно быть приятно, лорд?
– Нельзя обижать богов, – мрачно проговорил Артур.
– Этот бог, – фыркнула Нимуэ, – по их поверьям, всепрощающий. Лучше уж обижать такого, чем других.
Артур улыбнулся. На нем была простая одежда воина – куртка, брюки, ботинки, плащ – и ни единого золотого украшения, но повелительные жесты и спокойная уверенность в разговоре выдавали в нем человека высокого положения. Но сейчас Артуру было явно не по себе. Он присел на край стола и обеспокоенно молчал. Нимуэ ускользнула в пристройку и с любопытством обшаривала задние комнаты. Мы с Артуром остались наедине.
– Может быть, мне покинуть Британию? – произнес, как бы раздумывая, Артур.
– И уступить Думнонию Горфиддиду?
– Горфиддид со временем возведет на трон Мордреда, – сказал Артур, – а только это и важно.
– Он это говорит? – спросил я.
– Да.
– А что еще он говорит? – Меня испугало даже то, что мой лорд позволяет себе размышлять об изгнании. – Но что бы он ни говорил, Мордред будет зависим от него. Так что же заставит Горфиддида возводить на трон бесправного короля? Почему бы тогда не отдать власть одному из своих родственников? Почему бы не сделать королем своего сына Кунегласа?
– Кунеглас – благородный человек, – возразил Артур.
– Кунеглас будет делать все, что прикажет ему отец, – презрительно сказал я, – а Горфиддид хочет быть верховным королем. Вот почему он не допустит, чтобы подлинный наследник верховного короля стал его соперником. Кроме того, неужели ты думаешь, что друиды Горфиддида оставят жизнь королю-калеке? Если ты уйдешь, лорд, дни Мордреда сочтены.
Артур не ответил. Он сидел, опершись ладонями о край стола и опустив голову, словно изучая каменные плиты пола. Он знал, что я прав, как и знал то, что лишь он из всех военачальников Британии дерется за честь Мордреда. Остальные хотели видеть на троне Думнонии своего человека, а Гвиневера жаждала, чтобы это был сам Артур. Он медленно поднял голову, устремив на меня свой спокойный, проницательный взгляд.
– А Гвиневера… – начал он.
– Да, – перебил я холодно.
Мне-то казалось, что он подхватил мои мысли и говорит о тщеславии Гвиневеры, ее желании возвести его на трон Думнонии, но на самом деле Артур думал совсем о другом.
Он спрыгнул со стола и принялся ходить взад и вперед.
– Я понимаю твои чувства по отношению к Ланселоту, – удивил он меня таким началом, – но подумай хорошенько, Дерфель. Представь, что Беноик был твоим королевством и ты верил, что я спасу его, ведь я и в самом деле давал клятву оберегать трон Бана, но не спас его. И Беноик был разрушен. Ожесточило бы это тебя? Не стал бы ты подозрительным и недоверчивым ко мне? Король Ланселот много претерпел, и его страдания на моей совести. На моей! И я хочу, если сумею, хоть немного возместить его потери. Я не могу отвоевать Беноик, но в моих силах дать ему другое королевство.
– Какое? – опешил я.
Артур хитро улыбнулся. Он наверняка давно уже обдумал свой план, и ему доставляло удовольствие поведать его мне, слушавшему с открытым ртом.
– Силурию! – выпалил он. – Давай предположим, что мы сумеем разбить Горфиддида, а с ним и Гундлеуса. У Гундлеуса нет наследника, Дерфель, и с его гибелью трон становится свободным. У нас есть король без трона, у них будет трон без короля. Более того, у нас есть неженатый король! Предложи мы Ланселота в мужья Кайнвин, и у Горфиддида будет дочь-королева, а у нас – друг и союзник на силурском троне. Мир, Дерфель! – Он говорил с присущим ему подъемом, восторженно рисуя словами выдуманную радужную картину. – Союз! Брачный союз, который разрушил я. Но теперь мы можем его восстановить. Ланселот и Кайнвин! Чтобы достичь этого, нам нужно убить только одного человека. Всего лишь одного.
И многих других, которые должны будут умереть в бою, подумал я, но промолчал. Где-то далеко на севере прогрохотал гром. Бог Таранис слышал нас и, как я надеялся, был на нашей стороне. Небо чернело сквозь крошечные окошечки под потолком.
– Ну? – теребил меня Артур.
Я не мог выдавить из себя ни слова, потому что даже мысль о том, что Ланселот может жениться на Кайнвин, наполняла меня горечью. Усилием воли я заставил себя говорить.
– Сначала нам надо подкупить саксов и разбить Горфиддида, – пробормотал я.
– Но если нам это удастся? – нетерпеливо спросил он, как будто мои возражения были пустяковым и раздражающим препятствием.
Я пожал плечами, показывая, что не мне судить о планах Артура.
– Ланселоту нравится моя идея, – сказал Артур, – и его матери тоже. И Гвиневера одобрила, впрочем, это она и придумала женить Ланселота на Кайнвин. Она умная девочка. Очень умная.
Он улыбнулся, как делал это всегда, вспоминая о своей жене.
– Но даже твоя умная жена, лорд, – осмелился возразить я, – не может диктовать свою волю слугам Митры.
Он дернулся, будто я ударил его.
– Митра! – гневно произнес он. – Почему Ланселот не может войти под своды его святилища?
– Потому что он трус, – прорычал я, не в состоянии больше скрывать свой гнев.
– Борс утверждает, что это не так. И многие другие тоже, – неуверенно проговорил Артур.
– Спроси Галахада, – сказал я, – или своего кузена Кулуха.
Неожиданно по крыше застучал дождь, а еще через мгновение с высоких подоконников стали падать крупные капли, равномерно ударяясь о каменной пол. В невысоком арочном проеме двери показалась Нимуэ. Она уже успела снова натянуть на голову капюшон.
– Если Ланселот покажет себя, ты смягчишься? – спросил, помолчав, Артур.
– Если Ланселот покажет себя как боец, лорд, я смягчусь. Но он, кажется, остался стражем твоего дворца?
– Он пожелал остаться в Думнонии, пока не заживет рана на руке, – объяснил Артур. – Но если он будет драться, Дерфель, ты введешь его в круг Митры?
– Да. Если он будет хорошо сражаться, – неохотно пообещал я, хотя был совершенно уверен, что даю обещание, которое, к счастью, никогда не придется исполнять.
– Хорошо, – сказал Артур, довольный, что сумел достигнуть соглашения.
Дверь церкви неожиданно с грохотом распахнулась, и с порывом ветра внутрь влетел Сэнсам. За ним следовали два монаха с кожаными сумками. Очень маленькими кожаными сумками.
Сэнсам стряхнул со своего плаща капли воды и поспешил к нам.
– Мы искали, лорд, – выговорил он, переводя дыхание, – мы клевали по зернышку, мы срывали по листику, и мы собрали то крохотное достояние, которым владеет наш ничтожный дом, и эти сокровища мы сейчас в смирении выкладываем перед тобой. – Он печально склонил голову. – Из-за своей щедрости мы будем голодать в эту зиму. Но когда властвует меч, нам, простым слугам Господа, остается покориться.
Его монахи высыпали содержимое двух сумок на каменные плиты. Одна монетка покатилась по полу, и я наступил на нее ногой.
– Золото императора Адриана! – ткнул пальцем в придавленную монетку Сэнсам.
Я поднял ее. Это был медный сестерций с выбитой на одной стороне головой императора Адриана, на другой виднелось изображение Британии со щитом и трезубцем. Двумя пальцами, указательным и большим, я легко согнул монетку и швырнул ее Сэнсаму.
– Золото дурака, епископ, – процедил я.
Остальные сокровища были не намного лучше. Истертые монеты, в основном медные с примесью серебра, железные бруски, которые иногда заменяли деньги, брошь из плохого золота и несколько тоненьких золотых колечек от разорванной цепи. Вся эта кучка стоила, наверное, не больше дюжины золотых монет.
– Это все? – спросил Артур.
– Мы подаем бедным, лорд! – надменно сказал Сэнсам. – Но если вы в такой крайности, я могу добавить вот это. – Он снял с шеи золотой крест. Тяжелый крест и массивная золотая цепь наверняка потянули бы на сорок, а то и на все пятьдесят золотых слитков. Епископ неохотно протянул свой дар Артуру. – Мой личный вклад в твою войну, лорд, – вздохнул он.
Артур протянул руку к цепи, но Сэнсам мгновенно отдернул ее назад.
– Лорд, – он понизил голос так, что только я и Артур могли его слышать, – меня несправедливо обидели в прошлом году. За эту цепь, – он потряс ее так, что звенья глухо звякнули, – я потребую, чтобы вспомнили о том, что я назначен священником короля Мордреда. Мое место около короля, лорд, а не в этом чумном болоте.
Артур не успел ответить, как дверь распахнулась и Исса, промокший насквозь Исса ввалился в церковь. Сэнсам в ярости повернулся к вошедшему.
– Церковь не для пилигримов! – рявкнул епископ. – Выйди сейчас же! Вон!
Исса отбросил от лица мокрые волосы, усмехнулся и обратился ко мне:
– Они прячут все свои богатства у пруда за большим домом, лорд, под камнями. Я подглядел, как они складывали туда сегодняшние приношения.
Артур выдернул тяжелую цепь из руки Сэнсама.
– Ты можешь оставить себе остальные сокровища, – он указал на убогую кучку колечек и монет, – чтобы кормиться зимой, епископ. Оставь и торквес как напоминание о хрупкости твоей шеи.
Он резко повернулся и зашагал к двери.
– Лорд! – закричал Сэнсам. – Я молю тебя…
– Моли, – оборвала его Нимуэ, откидывая капюшон. – Моли, собака. – Она плюнула на распятие, на пол церкви, третий плевок полетел в лицо Сэнсаму. – Моли, кусок грязи! – пронзительно кричала она.
– Господь милосердный!
Сэнсам побледнел. Он отшатнулся, быстро и мелко крестя свою грудь. От испуга он на какое-то мгновение потерял дар речи. Сэнсам, конечно же, был уверен, что Нимуэ навечно погребена на Острове Смерти. И вот она здесь, и ее горячий плевок жжет его щеку. Он перекрестился снова и вдруг завопил вслед Артуру:
– Ты осмелился привести ведьму в дом Господа! Это кощунство! О возлюбленный Христос! – Он упал на колени и закинул голову, глядя вверх, на стропила. – Извергни огонь с небес! Извергни сейчас же!
Не обращая внимания на крики епископа, Артур вышел наружу, в дождь, превративший ленточки пилигримов на ветвях священного терновника в жалкие повисшие лоскутки.
– Позови сюда остальных копьеносцев, – приказал Артур Иссе.
Мои люди ждали на улице на тот случай, если Сэнсам попытается вынести свои сокровища и спрятать за церковной стеной. Теперь они вошли в ограду, чтобы оттащить неистовых монахов от кучи камней, под которыми была скрыта тайная сокровищница. При неожиданном появлении Нимуэ некоторые монахи упали на колени.
Сэнсам выбежал из церкви и повалился на камни, истерически выкрикивая, что готов принести в жертву свою жизнь во имя сохранения имени Господня. Артур печально покачал головой:
– Ты готов к такой жертве, епископ?
– Милосердный Господь! – верещал Сэнсам. – Твой слуга идет к Тебе, убиенный злыми людьми и их грязной ведьмой! Я всего лишь следовал Твоему слову. Встречай меня, Господь! Встречай своего смиренного слугу!
Он сорвался на визг, когда почувствовал на своей шее руку смерти. На самом деле это был всего лишь Исса, оттаскивавший размякшего епископа за шиворот от груды камней у пруда. Он бросил Сэнсама в грязную жижу.
– Я тону, Господь! – сипел Сэнсам. – Брошен в глубокие воды, как Иона в океан! Мученик за Христа! Я иду к Тебе, как и замученные Павел и Петр!
Он захлебнулся пузырями, но никто, как и его Бог, не обращал на него внимания, поэтому Сэнсам умолк, медленно выполз из вязкой грязи и поднялся, выплевывая воду и посылая проклятия моим людям, которые усердно раскидывали камни.
Под грудой камней оказался настил из толстых досок. Когда их подняли, открылся каменный колодец, куда были втиснуты кожаные мешки, набитые золотом: тяжелые золотые монеты, золотые статуэтки, золотые торквесы, золотые броши, золотые браслеты, золотые булавки – золото, привезенное сюда сотнями пилигримов, жаждавших благословения Господня. Артур заставлял монахов учитывать и тщательно взвешивать каждую драгоценную вещицу, чтобы все до последней монетки было зафиксировано в расписке, которую он даст монастырю. Он оставил моих людей наблюдать за ведением счета, а сам повел мокрого и бессильно протестующего Сэнсама к священному терновнику.
– Прежде чем совать нос в дела королей, лорд епископ, научись выращивать и выхаживать терновник, – сказал Артур. – Ты не будешь возвращен на должность королевского священника, а останешься тут и научишься как следует вести домашнее хозяйство.
– Покрой почву торфом, – посоветовал я ему. – Пусть корни живут во влаге, пока дерево приживется. И не делай из него садовый цветок, епископ, дерево этого не любит. Потому и умирали те терновники, которые ты сажал. Ты выкапывал их в неправильное время. Приноси деревья из леса зимой и рой им хорошую яму, положив в нее навоз и солому, и у тебя вырастет настоящее чудо.
– Прости их, Господи! – провозгласил Сэнсам, падая на колени и возводя глаза к слезившимся небесам.
Артур собирался взойти на Тор, но сначала постоял у могилы Норвенны, ставшей местом паломничества христиан.
– Эта женщина не заслужила таких страданий, – сказал он.
– Все женщины страдают незаслуженно, – вставила Нимуэ, которая последовала за нами к могиле, устроенной вблизи священного терновника.
– Нет, – возразил Артур. – Страданий не заслужил никто из людей. Не только женщины, но и мужчины. Но эта женщина особенно, и за нее надо отомстить.
– У тебя была возможность отомстить, – резко сказала Нимуэ, – а ты оставил Гундлеусу жизнь.
– Потому что надеялся на мир, – проговорил Артур. – Но в другой раз он умрет.
– Твоя жена, – процедила Нимуэ, – обещала его мне.
Артур вздрогнул, зная, как жестоко ненавидит своего врага Нимуэ, но молча кивнул.
– Он твой, – сказал Артур, – обещаю.
Он повернулся и под проливным дождем повел нас на вершину Тора. Нимуэ и я возвращались домой. Артур – навестить Моргану.
Войдя в замок, он обнял свою сестру. Золотая маска Морганы тускло вспыхивала в свете молний, ее шею обвивало ожерелье из медвежьих когтей, привезенное Артуром в прошлый раз из Беноика. Моргана прижалась к нему и счастливо замерла. Я оставил их одних. Нимуэ, будто никогда и не покидала Тор, привычно нырнула в маленькую дверь заново отстроенных комнат Мерлина, а я по дождю побежал к хижине Гудована. Старик сидел у своего рабочего стола, но руки его были неподвижны. Он был слеп, хотя и утверждал, что все еще может отличить свет от тьмы.
– А теперь тьмы все больше и больше, – печально сказал он, затем улыбнулся. – Ты, наверное, уже слишком могуч, Дерфель, чтобы помериться со мной силой?
– Можешь попробовать, Гудован, – рассмеялся я, – но ничего хорошего не жди.
– А разве прежде было по-другому? – хихикнул он. – Мерлин говорил о тебе, когда приходил сюда на прошлой неделе. Он пришел, поговорил с нами, оставил нам еще одну кошку, как будто у нас их недостаточно, и ушел. Так спешил, что даже на ночь не остался.
– Ты знаешь, куда он направился? – спросил я.
– Он ведь не скажет. Но как ты думаешь – куда? – Гудован оживился. – Искать Нимуэ! Во всяком случае, я так считаю, хотя, по правде, с чего это он должен броситься искать какую-то глупую девчонку? Взял бы рабыню, вот и все.
Старик замолчал, и внезапно мне показалось, что он вот-вот расплачется.
– Ты знаешь, что умерла Себила? – продолжал он. – Несчастная женщина. Ее убили, Дерфель! Убили! Перерезали горло. Никто не знает, чьих это рук дело. Какой-то случайный прохожий. Мир становится собачьим дерьмом, Дерфель! Собачьим! – Он запнулся и умолк, забыв, казалось, о чем говорил, но потом снова подхватил утерянную нить своей мысли. – Мерлин должен взять рабыню. Их, благодарных и за мелкую монетку, тут в городе полно. Я, помню, хаживал в дом у старой мастерской Гвилиддина. Там есть милая женщина, хотя сейчас мне сподручней болтать, чем подпрыгивать на кровати. Старею, Дерфель.
– Ты не выглядишь старым. А Мерлин не ищет Нимуэ. Она здесь.
Громыхнул гром, и рука Гудована потянулась к кусочку железа, который он сжал, защищаясь от зла.
– Нимуэ тут? – с изумлением воскликнул он. – Но мы слышали, что она на Острове!
Он снова коснулся железного бруска.
– Была, – спокойно сказал я. – Но теперь ее там нет.
– Нимуэ… – Он произнес это имя неуверенно. – Она останется здесь?
– Нет, сегодня же мы все отправляемся на восток.
– И оставляете нас одних? – обидчиво протянул он. – Мне не хватает Хьюэла.
– И мне тоже.
Он вздохнул:
– Времена меняются, Дерфель. Тор уже не тот, каким был раньше. Мы все теперь старые, а детей здесь не осталось. Мне недостает их, и бедняге Друидану не за кем гоняться. Пеллинор бормочет что-то несуразно напыщенное, а Моргана становится жестче и непреклоннее.
– Разве она не всегда была такой? – наивно спросил я.
– Она утеряла свою силу, – объяснил он. – Не ту, что помогает ей разгадывать сны или лечить больных, но силу радости, которую давало присутствие Мерлина на Торе, а Утера – на троне. Это ее ожесточило, Дерфель. И на Нимуэ она обижена. – Он помолчал, раздумывая. – Особенно она обозлилась, когда Гвиневера призвала Нимуэ, чтобы бороться с Сэнсамом, возводившим церковь в Дурноварии. Моргана считала, что надо было позвать ее, но, по слухам, леди Гвиневера не терпит около себя уродов. Представь себе рядом с ней Моргану! – Он хихикнул. – Но она все еще сильная женщина, Дерфель, и честолюбива не меньше, чем ее брат. Вот почему она недовольна, что вынуждена оставаться здесь, выслушивая сны крестьян и размалывая лечебные травы. Она устала! Так устала, что снисходит до игры в кости с этим ужасным епископом Сэнсамом. Зачем они выслали его в Инис-Видрин?
– Потому что не хотят, чтобы он был в Дурноварии. А он и в самом деле поднимается сюда, чтобы играть в кости с Морганой?
Гудован кивнул:
– Он твердит, что ему надоели дураки, а Моргана самая умная в Инис-Видрине. И, осмелюсь предположить, он прав. Он втолковывает ей, конечно, полную ерунду о девственнице, ощенившейся Богом, которого пригвоздили к кресту, но Моргана пропускает эту чушь мимо ушей. По крайней мере, я на это надеюсь.
Он отпил из рога хмельного меда, в котором отчаянно билась тонувшая оса. Когда Гудован положил рог на стол, я выловил осу и раздавил ее.
– Христиан прибавляется, Дерфель, – продолжал Гудован. – Даже жена Гвилиддина, эта милая женщина Ралла, перешла в другую веру, а это означает, что Гвилиддин и двое их детей последуют за нею. Мне-то все равно, но почему они так много поют?
– Ты не любишь пение? – поддразнил я его.
– Никто не любит хорошую песню больше, чем я! – рассердился он. – Боевая песнь Утера или грозное песнопение Тараниса – вот что я называю песней, а не этот вой и стенания грешников, вымаливающих милость Божью. – Он вздохнул и покачал головой. – Я слышал, ты был в Инис-Требсе?
Я поведал ему историю падения города. Эта печальная история как нельзя лучше звучала под унылый шум дождя и в час, когда мрак опускался над всей Думнонией. Я умолк, а Гудован еще долго не отрывал невидящих глаз от полуоткрытой двери. Мне показалось, что он уснул, но когда я поднялся со стула, он сердито махнул рукой, приказывая сесть.
– Все действительно так плохо, как толкует Сэнсам? – спросил он.
– Дела плохи, друг мой, – признался я.
– Выкладывай.
Я рассказал ему, как люди из Ирландии и Кернова совершали набеги на западные земли, где Кадви все еще хорохорился, делая вид, что правит независимым государством. Тристан честно старался удержать солдат своего отца, но Марк не устоял, стремясь обогатиться за счет слабеющей Думнонии. Я поведал Гудовану о том, как сакс Элла нарушил договор, но добавил, что главную угрозу таит армия Горфиддида.
– Он собрал людей из Элмета, Повиса и Силурии, – сказал я, – и, как только будет убран урожай, он их всех поведет на юг.
– Разве Элла не сражается против Горфиддида? – спросил старик.
– Горфиддид купил мир с Эллой.
– Значит, Горфиддид выиграет битву? – тихо спросил Гудован.
Долгое время я молчал.
– Нет, – наконец проговорил я, не будучи ни в чем уверен, но мне не хотелось волновать старого друга. Пусть последней вспышкой в его слепых глазах не будет сверкнувший клинок врага. – С ними будет биться Артур, – сказал я, – а его еще надо победить.
– Ты тоже будешь сражаться?
– Это теперь моя работа, Гудован.
– Ты мог бы стать хорошим писцом, – печально проговорил он, – а это чтимая и полезная профессия, хотя лордами эти люди не становятся.
Я думал, что он не знает о моем вновь приобретенном титуле, и внезапно мне стало ужасно стыдно, что я так этим гордился. Гудован ощупью нашел рог и еще раз отхлебнул меду.
– Если увидишь Мерлина, – сказал он, – передай ему, чтобы возвращался. Тор мертв без него.
– Я скажу ему.
– До свидания, Дерфель, – буркнул Гудован, и я почувствовал, что он не надеется встретиться со мной в этом мире.
Я попытался обнять старика, но он отмахнулся, опасаясь не удержаться от слез.
Артур ждал у морских ворот. Он неотрывно глядел на запад, где бесконечные болота были затянуты серой сеткой дождя.
– Не лучшая погода для урожая, – мрачно проговорил он.
Над морем Северн сверкнула молния.
– После смерти Утера была такая же гроза, – сказал я.
Артур плотнее закутался в плащ.
– Был бы жив сын Утера…
Он замолчал, не договорив. Его хмурый вид был под стать погоде.
– Сын Утера не смог бы побить Горфиддида, лорд, – сказал я. – И Эллу тоже.
– И с Кадви он бы не сладил, – добавил он с горечью. – И с Кердиком. Так много врагов, Дерфель.
– Тогда радуйся, что у тебя есть друзья, лорд.
Он ответил мне улыбкой, потом повернулся и посмотрел в другую сторону.
– Я беспокоюсь об одном друге, – тихо проговорил он. – Опасаюсь, что Тевдрик не станет драться. Он устал от войны, и я не могу винить его за это. Гвент пострадал гораздо больше Думнонии. – Он обернулся ко мне. В глазах его стояли слезы, а может, это были капли дождя? – Я хотел свершить великие дела, Дерфель, – сказал он. – По-настоящему великие. А в конце концов именно я их и предал.
– Нет, лорд, – твердо ответил я.
– Друзья должны говорить правду, – укоризненно проговорил он.
– Тебе нужна была Гвиневера, – решился я, смущенный тем, что говорю ему такое, – и тебе суждено было соединиться с ней. Сами боги привели ее тогда в пиршественный зал. Не нам, лорд, читать мысли богов, надо просто проживать свою судьбу.
Он поморщился, ибо всегда считал, что сам хозяин своей судьбы. Но спросил о другом:
– Ты кого-нибудь любишь, Дерфель?
– Единственная женщина, которую я люблю, лорд, увы, не для меня.
– Бедный Дерфель, – тихо проговорил он.
Что-то в тоне его голоса заставило меня посмотреть на него. Я вспыхнул. Неужели он решил, что я говорил о Гвиневере? Но Артур уже отвернулся и смотрел на выходящую из дома Нимуэ.
– Ты должен будешь рассказать мне об Острове Смерти.
– После твоей победы, лорд, – откликнулся я, – когда нужно будет развеять скуку в долгие зимние вечера.
– Да, после нашей победы.
Он сказал это без всякой надежды. Слишком велика была армия Горфиддида, и так мала наша.
Но прежде чем сразиться с Горфиддидом, нам надо было купить мир с саксами. И мы двинулись в сторону Ллогра.

* * * 

Запах Дурокобривиса мы почувствовали задолго до того, как приблизились к городу. Западный ветер принес кислый дым смерти и горькие дымы опустошенных полей.
Впереди нашей молчаливой колонны ехали всадники Артура в доспехах, с копьями и мечами, но с перевернутыми в знак мира щитами и привязанными к наконечникам копий зелеными ветками. Следом шли копьеносцы Ланваля, а уж за ними тащились четыре десятка мулов, груженных золотом Сэнсама и тяжелыми кожаными доспехами огромных лошадей Артура. Замыкал шествие небольшой отряд всадников. Сам Артур шел сразу же за знаменосцем вместе с моими солдатами, на чьих шлемах развевались волчьи хвосты. Лламрей, черную кобылу Артура, вел под уздцы его слуга Хигвидд, а с ним шел какой-то незнакомец, которого я тоже принял за слугу. Нимуэ шла с нами и, как Артур, пыталась выучить хоть несколько сакских слов, но ей скоро надоел этот грубый язык. Артуру, правда, удалось запомнить пять-шесть слов: мир, земля, копье, еда, мать, отец. Но все же переводчиком предстояло быть мне.
Мы встретили врага в полдень, когда спустились с длинного пологого холма, поросшего высокими деревьями. Неожиданно между стволами мелькнула стрела и воткнулась в торф прямо перед шедшим впереди Саграмором. Он поднял руку, и Артур приказал остановиться.
– Не вынимайте мечей! Просто ждите! – прокричал он.
Навстречу нам вышел небольшой, человек шестьдесят или семьдесят, военный отряд саксов. Их широкогрудый предводитель шествовал под стягом вождя, украшенным оленьими рогами с лоскутьями порыжелой человеческой кожи.
Вместо доспехов саксы окутывали себя мехами, в густой поросли которых мог застрять и самый тяжелый меч. Вождь намотал вокруг шеи черный меховой воротник, а плечи и бедра облачил в продубленную кожу и полоски меха. На талии у него висел длинный меч, а в руке сверкало излюбленное оружие саксов – топор с широким лезвием.
– Вы заблудились? – рыкнул он. – Или устали от жизни?
Саксы в железных и кожаных шлемах с топорами в руках стояли полукрутом, ощерившись стеной щитов. Некоторые держали на поводке огромных собак, похожих на волков. Этих свирепых псов боялись больше, чем самих саксов.
Мы с Артуром остановились в нескольких шагах от воинственного сакса. У нас не было ни копья, ни щита, а мечи покоились в ножнах.
– Мой лорд Артур, защитник Думнонии, пришел к вам с миром, – сказал я по-сакски.
Вождь, на которого произвело впечатление имя Артура, с любопытством разглядывал его, потом обратился ко мне:
– Ты сакс?
– Родился саксом. Но я бритт.
– Может ли волк быть жабой? – криво ухмыльнулся вождь. – Почему бы тебе опять не стать саксом?
– Потому что я поклялся служить Артуру, – ответил я.
– Для жабы, – рявкнул вождь, – ты неплохо квакаешь. Я – Фердиг.
Я никогда о нем не слышал, но не преминул сказать:
– Слава о тебе заставляет наших детей видеть ночные кошмары.
Он довольно рассмеялся:
– Отлично сказано, жаба. А кто наш король, знаешь?
– Элла, – сказал я.
– Не слышу тебя, жаба!
Я вздохнул:
– Бретвалда Элла.
– Правильно сказал, жаба.
Фердиг был явно доволен.
Мы, бритты, не признавали титула бретвалда, но я хотел смягчить вождя саксов.
– Бретвалда, – продолжал Фердиг, – в нескольких часах отсюда. Ответь, жаба, зачем я должен беспокоить его?
– Мы принесли бретвалде больше золота, Фердиг, чем ты можешь мечтать, – сказал я. – Золото для твоих людей, для ваших жен, для ваших дочерей, хватит даже вашим рабам.
– Покажи, жаба.
Открыться саксам было большим риском, но Артур подвел Фердига и его людей к мулам и показал набитые до отказа мешки. Вид наших всадников на огромных лошадях был настолько устрашающим, что Фердиг, не вымолвив ни слова, взял три золотые монеты и пообещал рассказать о нас бретвалде.
– Вы будете ждать у Камней, – приказал он. – Придите туда к вечеру, и мой король придет к вам утром.
Это значило, что Элла уже знал о нашем присутствии и догадался, с чем мы явились.
– Ждите с миром, – сказал Фердиг, – пока бретвалда не решит вашу судьбу.
К вечеру мы добрались до Камней, и я впервые увидел огромное кольцо. Мерлин часто говорил о нем, а Нимуэ слыхала о силе Камней, но никто не знал, кто их сделал и почему огромные отесанные валуны были поставлены широким кругом. Нимуэ, уверенная, что только боги могли выстроить такую громадину, без передышки пела молитвы перед безмолвными серыми монолитами, чьи вечерние тени длинными темными полосами тянулись по бледному лугу. Каменные колонны, окруженные рвом, были перекрыты массивными глыбами, а внутри этой тяжеловесной аркады, перед плитой алтаря, словно на страже, стояли широкие плиты. В Британии было немало подобных каменных кругов, но ни один из них не был так величав и таинствен.
Мы с изумлением бродили среди этих густо поросших лишайником валунов, многие из которых наклонились или даже упали, а на остальных еще можно было прочесть выбитые римские имена и цифры.
Каменный круг окружали леса, и мы привезли на мулах дрова для костров. За восточным горизонтом поднимался дым дальних огней, и мы понимали, что это саксы. Наш костер горел ярко, словно на праздник Бельтен, но тени от языков пламени, метавшиеся по каменным колоннам, рождали в нас тревогу. Наши часовые, вцепившись в древки копий, реагировали на каждый шорох, на каждый порыв ветра со стороны могильных курганов. Но ни человек, ни собака, ни вурдалак не беспокоили спящих.
Артур не спал. Он поднял меня, и мы вместе медленно и молча шагали вдоль внешнего крута больших колонн.
– Я уже был тут однажды, – внезапно нарушил он молчание.
– Когда, лорд? – спросил я.
– Десять лет назад, а может, одиннадцать. – Он пожал плечами. – Меня привел сюда Мерлин. – Он указал на плиту алтаря. – Здесь, Дерфель, Мерлин дал мне Каледвулх.
Я непроизвольно глянул на ножны, прорезанные узором крест-накрест.
– Благородный подарок, лорд, – сказал я.
– Тяжкая ноша, – вздохнул Артур. – Мерлин взамен потребовал от меня делать то, что он прикажет. И я подчинился. Отправился в Беноик и там, глядя на Бана, понял, что король равен самому беднейшему своему подданному. Бан был очень мудрым, но совсем непрактичным. – Артур улыбнулся. – Я должен был научиться стать и тем и другим.
– Королем?
– Правителем, – твердо сказал Артур. Он снова умолк и долго смотрел на спящих под плащами солдат и каменную плиту в центре круга. – Мерлин заставил меня раздеться и простоять на этом камне всю долгую ночь. Шел дождь, дул холодный ветер; он не умолкая пел заклинания, а меня заставил все это время держать меч на вытянутой руке. Сначала рука горела как огонь, а потом просто онемела, но он не позволял мне уронить или даже опустить Каледвулх. Я держал, пока он призывал мертвых быть свидетелями его дара. И они пришли, Дерфель, шеренги мертвецов с пустыми глазницами в ржавых шлемах, мертвые воины, явившиеся из иного мира, чтобы увидеть данный мне меч. – Он покачал головой. – А может, мне приснились эти изъеденные червями тени. Я был молод, ночь долгая, а Мерлин умел наполнить видениями молодую душу, вселить в нее страх перед богами. Зато он научил меня тому, как вести за собой людей, как внушать им уважение к власти полководца и как драться в битвах. Он поведал мне о моем предназначении, Дерфель. – Артур снова умолк, его вытянутое лицо мрачно светилось в сиянии луны. Затем он печально улыбнулся. – Все это чепуха.
Последние слова он произнес так тихо, что я еле расслышал.
– Чепуха? – удивленно переспросил я.
– Я должен отдать Британию, вернуть ее богам.
– Ты не сделаешь этого, лорд! – вскричал я.
Он пожал плечами:
– Мерлин хотел, чтобы меч был в сильной руке, но чего хотят боги? – Он развел руками. – Этого я не знаю, Дерфель. Если они хотят Британию, то зачем нужен я? Или Мерлин? Разве богам нужны люди? Не станем же мы уподобляться собакам, лающим на своих хозяев.
– Мы не собаки, – обиженно проговорил я. – Мы божьи создания. Они направляют нас.
– Да? А может, мы их просто смешим?
– Мерлин говорит, что мы просто потеряли связь с богами, – возразил я.
– Точно так же, как Мерлин потерял связь с нами, – твердо сказал Артур. – Мерлин занят другим, Дерфель. Он ищет Сокровища Британии, и то, что происходит в Думнонии, для него не имеет никакого значения. Мерлин ждет только того мгновения, когда мы снова услышим богов, и тогда он отберет у меня Каледвулх. Это было его второе условие. Я беру меч богов, сказал он, до тех пор, пока он им не потребуется.
В его словах слышалась легкая насмешка.
– Ты не веришь Мерлину? – спросил я.
– Я верю, что Мерлин самый умный человек в Британии, – серьезно сказал Артур. – Знаю я и то, что моя судьба сплетена с его судьбой, так же как твоя переплелась с судьбой Нимуэ. Но боюсь, придется возвращать Каледвулх именно в тот момент, когда он будет больше всего нужен.
– И что же ты станешь делать?
– Понятия не имею. Никакого. – Казалось, это его веселит. Он улыбнулся и положил руку мне на плечо. – Иди и поспи, Дерфель.
Я покинул его и сумел ухватить несколько часов сна, успев поудивляться тому, что Мерлин выбрал Артура. Теперь мне казалось, что они были такими разными, Мерлин считал, что победить хаос можно лишь с помощью тайных и темных сил, а Артур просто верил в силу людей. Я проснулся от прикосновения солнечного луча, бившего из-за каменной колонны.
Мы попили воды, поели черствого хлеба, прицепили к поясам наши мечи и расставили мешки с золотом на влажной от росы траве рядом с алтарным камнем.
Вскоре в предутреннем тумане с востока появились саксы. Они растянулись по всему горизонту, громко ударяя в свои барабаны, выставив готовые к бою копья, которые, однако, были увиты зелеными ветвями, означавшими, что нам не угрожают немедленной дракой. Вел их Элла. Он был высоким человеком с жестким, плоским лицом и темными глазами, в которых нельзя было прочесть ни единой его мысли. Борода короля саксов была черной, щеки испещрены боевыми шрамами, на правой руке не хватало двух пальцев. Он скинул с плеч тяжелый плащ из медвежьей шкуры и остался в черной куртке, подпоясанной широкой кожаной лентой, в железном шлеме с бычьими рогами и в высоких кожаных башмаках. Знаменем ему служил поднятый на древко копья окровавленный бычий череп.
За спиной Эллы застыли его воины, человек двести, некоторые со свирепыми псами на кожаных ремешках, а позади отряда толпились женщины, дети и рабы. Теперь саксов было достаточно, чтобы раскидать нас, но пока нам был обещан мир, и воины не выказывали никакой враждебности. Их шеренга остановилась за окружавшим Камни рвом, а король Элла, его переводчик и два колдуна двинулись навстречу Артуру. Волосы колдунов, намазанные навозом, висели сосульками, изорванные плащи из волчьих шкур испускали зловоние. Когда колдуны крутились и подпрыгивали, выкрикивая заклинания, волчьи хвосты и лапы развевались, открывая грязные раскрашенные тела. Нимуэ сжалась за нами и выпевала свои собственные заклинания.
Двое военачальников стояли друг против друга. Артур был выше. Элла шире. Лицо Артура было спокойным, Элла выглядел устрашающе. Это было лицо ожесточенного человека, пришедшего из-за моря, чтобы на крови создать здесь свое королевство.
– Я убью тебя сейчас, Артур, – прорычал Элла, – и мне останется уничтожить на одного врага меньше.
Колдуны в съеденных молью шкурах съежились позади него. Один жевал беззубым ртом землю, другой закатывал глаза, а Нимуэ, выкатив единственный свой глаз, угрожающе шипела на них. Два военачальника не обращали никакого внимания на схватку-свару между Нимуэ и колдунами.
– Придет время, Элла, – сказал Артур, – и мы, может быть, встретимся в бою. Но сейчас я предлагаю тебе мир.
– Почему? – грубо спросил Элла.
Он, как и все саксы, не в пример бриттам, был немногословен. Я давно заметил, что речь бриттов похожа на витую раковину, а слова саксов так же тяжелы и грубы, как их простые золотые броши и толстые цепи на шее.
Артур как бы не слышал вопроса Эллы.
– Я думал, у нас давний мир, скрепленный золотом.
На лице Эллы не дрогнула ни одна жила. Он просто пожал плечами, будто нарушенное им соглашение было ничего не значившим пустяком.
– Если один договор не удался, зачем покупать другой? – ухмыльнулся он.
– У меня спор с Горфиддидом, – в тон саксу проговорил Артур, – и я ищу твоей помощи в этой ссоре.
Элла кивнул:
– Но если я помогу тебе разбить Горфиддида, то сделаю тебя сильнее. Зачем мне делать это?
– Если ты этого не сделаешь, Горфиддид победит меня, и тогда он станет сильнее.
Элла засмеялся, показывая гнилые зубы.
– Разве собака заботится о том, какую из двух крыс убьет? – спросил он.
Я перевел, заменив все же крысу на оленя.
– Ошибаешься, Элла, – возразил Артур. – Я, победив, всего лишь сохраню Думнонию и, может быть, сделаю своими союзниками Повис и Силурию. Но если выиграет Горфиддид, он объединит против тебя Элмет, Регед, Повис, Силурию и Думнонию.
– Но на твоей стороне и Гвент, – хитро сощурился Элла.
– Правильно, но у Горфиддида будет и он, если дело дойдет до войны между бриттами и саксами.
Элла хмыкнул. Ему была выгодна война между бриттами, но он знал, что в конце концов эти распри прекратятся. Еще недавно казалось, что Горфиддид победит легко и быстро, но появление Артура сулило саксам желанное затягивание войны.
– Что ты хочешь от меня? – спросил Элла.
Его колдуны прыгали на четвереньках, как кузнечики, а Нимуэ выкладывала на земле узор из гальки, что очень злило и подзадоривало колдунов, которые стали визжать и тявкать. Элла не обращал на них никакого внимания.
– Я хочу, чтобы ты дал Думнонии и Гвенту три луны мира, – сказал Артур.
– Ты собираешься заплатить за мир золотом? – гаркнул Элла, и даже Нимуэ вздрогнула от неожиданности. Элла выкинул руку в перчатке в сторону своих людей. – Что армия делает во время мира? Скажи мне это! Я обещал им больше, чем золото. Я обещал им землю! Я обещал им рабов! Я обещал им кровь бриттов! А ты даешь мне мир? – Он яростно сплюнул. – Во имя Тора, Артур, я дам тебе мир, но этот мир будет на твоих костях, а мои люди будут по очереди с твоей женой. Вот мой мир! – Он устремил на меня налитые кровью глаза. – Скажи своему хозяину, собака, что мои люди не успели собрать урожай, им нечем будет кормить свои семьи зимой. Мы не можем есть золото. Если мы не возьмем землю и зерно, то все умрем от голода. Какая польза от золота человеку, умирающему с голоду?
Какая-то тайная мысль заставила Артура поморщиться, как от боли. Элла посчитал это слабостью и презрительно бросил:
– Я дам тебе два часа, трус, а затем стану преследовать, как зверя. – Он резко повернулся и собрался уходить.
– Ратэ, – вдруг выпалил Артур, даже не дожидаясь, пока я переведу слова Эллы.
Сакс быстро обернулся. Он ничего не сказал, просто глядел в глаза Артура. Вонь, шедшая от его одежды, была невыносима: смесь пота, навоза и жира. Он ждал.
– Ратэ, – повторил Артур. – Скажи ему, Дерфель, что его можно взять, что он полон богатств и обширны охраняемые им земли.
Ратэ был крепостью, которая защищала восточную границу между землями Горфиддида и саксами. Если Горфиддид потеряет эту крепость, саксы смогут продвинуться сразу на двадцать миль к сердцу Повиса.
Я перевел и долго объяснял Элле, что такое Ратэ. Наконец он понял, но не очень обрадовался, потому что Ратэ был почти неприступной римской крепостью, которую Горфиддид еще и усилил широкой земляной стеной.
Артур добавил, что Горфиддид, надеясь на перекупленный мир с Эллой, увел из гарнизона крепости лучших копьеносцев. Кроме того, продолжал Артур, христианская община в Ратэ построила за крепостной стеной монастырь и проделала скрытые проходы в город, которыми можно воспользоваться.
– Откуда он знает? – недоверчиво спросил Элла.
– Скажи ему, что со мной человек из Ратэ, который знает дорогу к монастырю и хочет служить проводником. Скажи ему, что я прошу сохранить этому человеку жизнь.
Тут я сообразил, что за чужеземец шел с Хигвиддом. Понял я и то, что Артур заранее решил пожертвовать Ратэ, еще до того как покинул Думнонию.
Элла подозрительно выспрашивал о будущем проводнике, и Артур рассказал, что жена этого человека ушла от него с одним из вождей Горфиддида и он жаждет мести.
Элла поговорил со своим советом. Они долго торговались с Артуром и наконец согласились отправиться к Ратэ и принять золото. Кроме того, Элла потребовал и двух заложников, которых обещал отпустить, если крепость Ратэ не окажется заранее приготовленной ловушкой, которую сговорились устроить саксам Горфиддид и Артур. Он ткнул наугад и выбрал двух воинов Артура – Балина и Ланваля.
В ту ночь мы ели вместе с саксами. Мне интересно было поближе познакомиться с этими людьми, бывшими мне братьями по крови. Я даже немного побаивался, что проникнусь чувством родства с ними, но слишком уж они были грубыми, неотесанными, а их закутанные в шкуры тела издавали такой отвратительный запах, что меня просто выворачивало. Элла позвал людей Артура разделить с ним вечернюю трапезу, и мы хватали прямо руками в перчатках огромные куски жареного мяса, вгрызались в обжигающую плоть, и кровавый сок капал с наших бород. Мы угостили их хмельным медом, а они дали нам эль. Затеялось несколько пьяных драк, но никто не был убит. Артур и Элла оставались трезвыми. Зато оба колдуна бретвалды здорово напились и уснули прямо в собственной блевотине. Элла объяснил, что они безумные и потому напрямую связаны с богами и обладают особой силой.
– Мы привели их, боясь, что вы придете с Мерлином, – сказал он.
– Мерлин сам себе хозяин, – ответил Артур, – но вот его жрица.
Он указал на Нимуэ, которая сверлила сакса своим единственным горящим глазом.
Элла сделал странный жест – наверное, желал отвратить зло. Он боялся Нимуэ, потому что она была близка к Мерлину. Это я заметил и запомнил.
– Но Мерлин в Британии? – осторожно спросил Элла.
– Кто знает, – поспешил я ответить за Артура. – Может, он сейчас там, во тьме.
И я кивнул в сторону ночной темноты, сгустившейся за пределами освещенного кострами каменного круга.
Элла древком копья ткнул одного из своих безумных колдунов. Тот жалобно взвыл, и Элла, кажется, поверил, что этот крик отвратит любое зло. Саксы уже успели разделить привезенное нами золото. Сам Элла повесил себе на грудь крест Сэнсама, остальные его воины расхватали тяжелые золотые торквесы из Инис-Видрина. Позже, ночью, когда опьяневшие саксы храпели, один из рабов рассказал нам историю падения Дурокобривиса. Принца Герайнта взяли живым и замучили до смерти. Артур плакал. Никто из нас не знал близко Герайнта, но было известно, что он человек скромный, не честолюбивый, он, не жалея сил, пытался сдержать катящиеся орды саксов. Некоторые рабы просили нас взять их с собой, но Артур не решился гневить хозяев.
– Когда-нибудь мы придем за вами, – пообещал он. – Непременно придем.
Саксы ушли на следующий день. Элла настоял, чтобы мы пробыли у Камней еще одну ночь. Он хотел быть уверенным, что мы не станем его преследовать. Заложников и проводника он взял с собой. Нимуэ молилась об их жизни, но Артуру прошипела зловеще:
– Кровь Ратэ на твоих руках.
Мы собрали вещи и приготовились к походу, который должен был начаться на рассвете следующего дня. С наступлением вечера Артур позвал меня и Саграмора сопровождать его в прогулке до темневшего на юге леса. Некоторое время мы, казалось, просто бесцельно бродили, но наконец Артур остановился под огромным дубом, обросшим длинными бородами лишайника.
– Я чувствую себя отвратительно грязным существом, – проговорил он. – Сначала не сдержал клятву, данную Беноику, а теперь покупаю мир жизнями сотен бриттов.
– Ты не мог бы спасти Беноик, – возразил я.
– Королевство, которое покупает поэтов вместо копьеносцев, не заслуживает спасения, – добавил Саграмор.
– Мог я его спасти или нет, – пробормотал Артур, – значения не имеет. Я поклялся Бану и не сдержал клятвы.
– Человек, чей дом горит, не обязан носить воду в костер соседа, – сказал Саграмор.
Его черное лицо, такое же непроницаемое, как у Эллы, пришлось по нраву саксам. Многие сталкивались с ним в бою и считали, что он какой-то демон, призванный Мерлином.
– Боги, может, и простят мне, – продолжал Артур, – но я себя не прощу. А теперь я еще плачу саксам, чтобы они убивали бриттов. – Его передернуло от самой этой мысли. – Прошлой ночью я жаждал появления Мерлина, чтобы услышать его одобрение того, что мы творим.
– Он одобрит, – сказал я.
Нимуэ осудила Артура, принесшего в жертву Ратэ, но она всегда была чище и совестливее Мерлина. Платить золотом – на это она могла согласиться, но невозможно расплачиваться кровью бриттов, даже если они твои враги.
– Не важно, что думает Мерлин, – сердито сказал Артур. – Нимуэ права. Я буду в ответе за все смерти в Ратэ.
– Но что еще ты мог сделать? – спросил я.
– Ты не понимаешь, Дерфель, – с горечью проговорил Артур. – Я знал, что Элла потребует чего-то большего, чем золото. Это саксы! Они не хотят мира, им нужны земли. Я знал и потому взял с собой этого несчастного человека из Ратэ. Элла еще не попросил, а я уже готов был отдать. Сколько же человек умрет из-за моей проницательности? Три сотни? Смерть, рабство, разорение. И за что? Чтобы доказать, что я лучший воин, чем Горфиддид? Разве моя жизнь стоит стольких загубленных душ?
– Эти души, – сказал я, – сохранят трон Мордреду.
– Еще одна клятва! – тяжело вздохнул Артур. – Как мы опутаны этими клятвами! Я связан данной Утеру клятвой возвести его внука на трон, связан клятвой Леодегану вернуть ему Хенис-Вирен.
Он резко замолчал. Саграмор встревоженно посмотрел на меня, ибо мы оба впервые услышали о клятве драться с Диурнахом, ужасным ирландским королем, захватившим землю Леодегана.
– И все же, – печально произнес Артур, – я чаще, чем кто-либо, нарушаю свои клятвы. Я нарушил клятву, данную Бану, нарушил клятву, данную Кайнвин. Бедняжка Кайнвин.
И это мы слышали впервые. Прежде Артур не выказывал так открыто сожаление о разорванной помолвке.
– Может, стоит предупредить их? – тихо проговорил Артур.
– И потерять наших заложников? – жестко спросил Саграмор.
Артур покачал головой:
– Я поменяюсь с Балином и Ланвалем.
Раскаяние Артура, метание его души между совестью и долгом было так велико, что он готов был решить этот спор ценой собственной жизни.
– Мерлин бы посмеялся надо мной, – сказал он.
– Да, – согласился я, – посмеялся бы.
Совесть Мерлина, если она вообще существовала, была лишь шуткой богов. Совесть Артура была его тяжкой ношей.
Сейчас, стоя в тени дуба, он скользил взглядом по мшистой лужайке. День съедали сумерки, и казалось, разум Артура погружался во мрак сомнений. Неужто он действительно собирался все бросить? Отправиться к Элле и заплатить своей жизнью за жизни людей из Ратэ? Так, в молчании, протекли долгие мгновения. Потом волна честолюбия захлестнула отчаяние, словно прилив, скрывающий бледные пески Инис-Требса.
– Сотни лет назад, – медленно проговорил он, – на этой земле был мир. Была на ней и справедливость. Человек мог расчищать землю, твердо зная, что его внуки будут жить и возделывать ее. Но эти внуки мертвы, убиты саксами или своими же сородичами. Если мы ничего не сделаем, хаос и смерть будут шириться, пока не останется никого, кроме обнаглевших саксов и их грязных колдунов. Горфиддид, стоит ему победить, разорит Думнонию, но, если будет наш верх, я обниму Повис как брата. Мне ненавистно то, что мы творим, но это единственный путь остановить безумие. – Он поднял взгляд. – Мы все трое посвящены Митре, поэтому я при вас даю клятву Митре идти до конца.
Мы молчали. Артур, только что с ненавистью говоривший об опутавших его клятвенных сетях, связывал себя новой клятвой.
– Возьми камень, Дерфель, – приказал он.
Я ногой выковырнул из мягкой земли камень, обтер его и под диктовку Артура острием клинка выцарапал на нем имя Эллы. Артур своим мечом вырыл глубокую яму у подножия дуба.
– Клянусь, – отчетливо произнес он, – если выживу в битве с Горфиддидом, отомстить за невинные души, которые я осудил на смерть, отдав Элле Ратэ. Я убью Эллу. Я уничтожу его людей. Я скормлю их воронам и отдам все награбленные ими богатства детям из Ратэ. Вы двое – мои свидетели и, если я не сдержу своей клятвы, оба свободны от всего, что связывает вас со мной, от всего, в чем вы поклялись мне.
Он бросил камень в яму, и мы все вместе ногами притоптали землю.
– Пусть боги простят меня, – сказал Артур, – за смерти, которые я только что накликал.
И мы отправились за новыми смертями.

Глава 3

Мы шли в Гвент через Кориниум. Здесь до сих пор жила Эйллеанн. Артур не преминул повидать своих сыновей, но с Эйллеанн встретиться не захотел, опасаясь, что слухи об этом дойдут до Гвиневеры. Однако меня послал к ней с подарками. Эйллеанн приняла меня благосклонно, но раздраженно пожала плечами, увидев скромный дар Артура – маленькую серебряную брошь, изображавшую зверя, очень похожего на зайца, только с более короткими задними лапами и ушами. Брошь Артур взял из сокровищ Сэнсама, честно возместив ее стоимость монетами из собственного кошелька.
– Он сожалеет, что ничего лучше не мог тебе послать, – сказал я, – но, увы, нам пришлось отдать саксам все наши драгоценности.
– Было время, – горько возразила она, – когда его подарки шли от любви, а не от чувства вины. – Эйллеанн все еще оставалась поразительной женщиной, хотя волосы ее уже тронула седина, а глаза затуманились смирением. Она вертела в руках странного серебряного зверька. – Как ты думаешь, что это? – спросила она. – Заяц? Кошка?
– Саграмор говорит, что зверь называется кроликом. Он видел их в некой земле Каппадокии.
– Не стоит верить всему, что рассказывает Саграмор, – усмехнулась Эйллеанн, прикалывая брошь к платью. – Драгоценностей у меня не меньше, чем у королевы, – добавила она, ведя меня в небольшой внутренний двор своего римского дома, – но я все еще рабыня.
– Артур не освободил тебя? – удивился я.
– Он опасается, что я тут же отправлюсь назад, в Арморику. Или в Ирландию. И увезу с собой близнецов. – Она пожала плечами. – В тот день, когда мальчики станут совершеннолетними, Артур даст мне свободу. И знаешь, что я сделаю? Останусь здесь.
Мы сели в тени виноградных лоз.
– Ты стал совсем взрослым, – сказала она, наливая мне из плетеной фляги светлое, цвета соломы, вино. – Я слышала, Линет покинула тебя? – как бы невзначай спросила она, протягивая мне наполненный вином рог.
– Скорее мы оба покинули друг друга.
– До меня дошло, что она сейчас жрица Исиды, – насмешливо проговорила Эйллеанн. – О Дурноварии говорят такое, что я боюсь поверить и половине из того, что слышу.
– Например, чему? – спросил я.
– Если ты не знаешь, Дерфель, то лучше тебе и впредь оставаться в неведении. – Она отхлебнула вина и скривилась от его кислоты. – И Артуру тоже. Не любит он плохих новостей, ему подавай только хорошие. Он даже умудряется в своих близнецах находить что-то хорошее.
Мне было странно слышать от матери такие слова о собственных детях.
– Уверен, что они хорошие ребята, – сказал я.
Она посмотрела на меня с насмешкой:
– Мальчики, Дерфель, не стали лучше, а хорошими они никогда не были. Они злятся на своего отца. Им хочется быть принцами, они и ведут себя как принцы. Нет ни одной злой выходки, которая обошлась бы без их участия. А когда я пытаюсь их остановить, они называют меня шлюхой. – Она раскрошила кусочек печенья и кинула горсть крошек воробьям. Потом стала расспрашивать о наших военных делах и неожиданно выпалила: – Ты не можешь взять Амхара и Лохольта с собой? Может быть, из них получатся неплохие солдаты?
– Артур, по-моему, так не думает. Он считает, что они еще малы, – сказал я.
– Он вообще о них не думает. Только деньги посылает. Да вот это. – Она дотронулась до броши. – Христиане в городе поговаривают, что Артур обречен.
– Еще нет, леди.
– Его недооценивают, Дерфель. Люди слышат его речи о справедливости, внимают его добрым словам, но никто, даже ты, не знает, какой огонь пылает внутри его.
– И какой?
– Честолюбие, – просто сказала она. – Его душа как повозка, в которую впряжены две лошади – честолюбие и совесть, и каждая тянет в свою сторону. Но он сильный и умный, Дерфель. – Она печально улыбнулась. – Когда кажется, что он обречен, когда все мрачно и безнадежно, тут он всех вас и удивит. Я видела такое раньше. Он выиграет, но потом лошадь-совесть потянет назад, и Артур совершит свою обычную ошибку – простит врагов.
– Это плохо?
– Мы, ирландцы, знаем одно: прощенный враг остается врагом, с которым придется сражаться вновь и вновь. Артур верит, что в людях, даже самых худших из них, пусть глубоко, но запрятано добро. Вот почему он никогда не достигнет мира. Да, он жаждет мира, он только и говорит о мире, но его доверчивая душа – причина того, что у него всегда будут враги. Разве что Гвиневера сможет добавить кремня в его размягченную душу. А она может. Ты знаешь, кого она мне напоминает?
– Не знал, что ты с ней встречалась, – поразился я.
– Мало того, я никогда не видела и той, кого она мне напомнила. Зато я кое-что слыхала и очень хорошо знаю Артура. Она похожа на его мать. Такая же сильная и упорная. И Артур сделает для нее все.
– Даже поступившись своей совестью?
Эйллеанн улыбнулась:
– Запомни, Дерфель, есть женщины, которые требуют от мужчины непомерных жертв. Чем больше мужчина платит за ее любовь, тем выше ценит себя женщина. А Гвиневера, подозреваю, дама, которая ценит себя очень высоко. Так и должно быть. Все мы должны ценить себя. – Она вдруг опечалилась и поднялась со скамейки. – Скажи ему о моей любви, Дерфель, – тихо проговорила она, направляясь назад, в дом. – И пожалуйста, попроси взять сыновей на войну.
Но Артур не стал даже толковать об этом.
– Дадим им еще один год, – ответил он, когда мы встретились следующим утром. Накануне он обедал с близнецами и оделил их небольшими подарками, но все заметили, какой неприязнью Амхар и Лохольт отвечали на любовь своего отца. Артур тоже заметил это и был необычно строг и сух. – У детей, рожденных от матери, на которой не женились, – заговорил он после длительного молчания, – разорванные души.
– А твоя душа, лорд? – мягко спросил я.
– Я латаю ее каждое утро, Дерфель, лоскут за лоскутом. – Он вздохнул. – Надо дать время Амхару и Лохольту обрести ясность и спокойствие, но только боги знают, хватит ли у меня души и на них. Через четыре или пять месяцев я снова стану отцом. Если доживу, – мрачно добавил он.
Значит, Линет говорила правду и Гвиневера действительно беременна!
– Счастлив за тебя, лорд, – сказал я, хотя, памятуя слова Линет, не был уверен, что Гвиневера также счастлива.
– А я счастлив и за Гвиневеру, – радостно рассмеялся Артур, чье мрачное настроение в одно мгновение улетучилось. – Через десять лет Мордред сможет занять свой трон, а мы с Гвиневерой удалимся в какое-нибудь уединенное местечко, чтобы спокойно выращивать скот, пестовать детей и свиней. Вот тогда я буду по-настоящему счастлив! Запрягу Лламрей в крестьянскую телегу, а Экскалибуром стану погонять волов, тянущих плуг.
Я попытался представить Гвиневеру женой сельского жителя, пусть даже очень богатого, и не смог.
Из Кориниума мы направились в Гвент. Переправились через Северн и оказались в самом сердце гвентской земли. Вид у нас был боевой. Артур намеренно ехал с развернутыми знаменами, а всадники были облачены в военные доспехи. Цель такой демонстрации силы была одна – вселить в людей уверенность, которая убывала с каждым днем. Все считали, что победит Горфиддид, и даже в самый разгар сбора урожая все вокруг было угрюмо и пусто. Проходя мимо гумна, мы вместо радостной, в ритме молотильного цепа песни услышали тоскливый Плач Эссилт. Заметили мы и то, что каждый дом, хижина или вилла выглядели почти пустыми. Все самое ценное было припрятано, зарыто, вывезено. Люди опасались грабежей, которые устроят солдаты Горфиддида.
– Кроты нынче богатеют, – кисло улыбнулся Артур.
Он единственный из всех ехал в своем обычном скромном облачении. Я спросил, почему он не надел запасную кольчугу. Ответ Артура был неожиданным.
– Мои чешуйчатые доспехи у Морфанса, – сказал он.
Морфанс был тем изуродованным воином, который поддержал меня на пиру в день приезда Артура в Кар-Кадарн. Это было уже несколько лет тому назад.
– Морфанс? – изумленно переспросил я. – Ты подарил их ему?
– Нет, Дерфель, Морфанс просто нарядился в мои доспехи и всю прошлую неделю изо дня в день маячил на виду у воинов Горфиддида. Они решили, что я все еще там, и, может быть, именно поэтому мы имеем эту небольшую передышку. Во всяком случае, до сих пор не слышно ни о каком нападении.
Я расхохотался при мысли, что под защечными пластинами шлема Артура скрывается уродливое лицо Морфанса. Обман этот наверняка сработал, потому что, когда мы присоединились к королю Тевдрику в римской крепости Магнис, враг, засевший за холмами Повиса, так и не сделал ни одной вылазки.
Тевдрик, облаченный в богатые римские доспехи, выглядел почти стариком. Он ссутулился, волосы его поседели. Услышав о нашем сговоре с Эллой, он недовольно заворчал, но постарался не показывать неодобрения.
– Хорошие новости, – сказал он любезно. – Но, по правде, Горфиддид никогда не нуждался в помощи саксов. У него достаточно и своих сил, чтобы побить нас.
Римская крепость бурлила. Оружейные мастера ковали наконечники копий, а каждый ясень на мили вокруг был ободран на древки. Ежечасно прибывали телеги, груженные плодами полей и садов, а печи булочников раскалились не меньше, чем кузнечные горны. Дым висел над частоколами. И все же, несмотря на убранный урожай, собиравшаяся армия оставалась голодной. Большая часть копьеносцев встала лагерем за стенами города, а некоторые и в нескольких милях отсюда. Одним недоставало хлеба и сухих бобов, другие жаловались на грязную воду, которую мутили те, кто расположился выше по реке. Начались болезни и дезертирство. Трудно было Артуру и Тевдрику управлять такой большой армией.
– Если мы не очень справляемся, – замечал Артур, – то что же происходит у Горфиддида?
– Я бы предпочел его трудности, а не мои, – мрачно пробормотал Тевдрик.
Мои копьеносцы, бывшие все еще под командой Галахада, стояли лагерем в восьми милях к северу от Магниса, где командующий Тевдрика Агрикола наблюдал за холмами на границе между Гвентом и Повисом. Вновь увидев шлемы с развевающимися волчьими хвостами, я ощутил прилив счастья. Хорошо было знать, что есть люди, которых не так-то легко устрашить. Нимуэ отправилась со мной, и мои люди окружили ее, прося дотронуться до наконечников копий, клинков мечей, чтобы придать им силу. Даже христиане, как я заметил, жаждали ее языческого благословения. Она как бы заменяла Мерлина, а то, что она вырвалась с Острова Смерти, делало ее такой же могущественной, как и великий друид.
Агрикола принял меня в палатке. Я впервые видел такой прекрасный шатер с высоким центральным шестом, поддерживавшим полотняный полог, сквозь который проникал смягченный солнечный свет, придававший седым волосам Агриколы странный желтоватый оттенок. Сидя за столом в своих римских доспехах, он что-то писал на куске пергамента. Агрикола сдержанно поприветствовал меня, но при этом любезно похвалил моих людей:
– Они храбры. Но враги тоже не трусы, а их гораздо больше, чем нас.
– Сколько их? – спросил я.
Агриколе, казалось, не понравилось мое вмешательство, но теперь я был уже не тот мальчик, каким впервые встретился с военачальником Гвента. Я стал лордом, командиром отряда копьеносцев и имел право знать, с кем могли столкнуться мои люди. Агрикола, смирив себя, хмуро ответил на мой прямой вопрос.
– По донесениям моих разведчиков, – сказал он, – Повис только в своей земле набрал шесть сотен копьеносцев. Гундлеус привел еще две сотни и пятьдесят человек, а может, и больше, из Силурии. Ганваль из Элмета прислал двести воинов, и только боги знают, сколько пришлых людей встало под знамена Горфиддида ради добычи.
Пришлые люди были обычными изгнанниками, грабителями, убийцами и дикарями, которые всегда объявлялись в надежде на богатые трофеи. Им нечего было терять, зато они готовы были брать все и везде. Артур и Тевдрик не терпели в своей армии этого разношерстного сброда, хотя многие лучшие всадники Артура в прошлом как раз и были такими лихими людьми. Воины вроде Саграмора дрались в рядах римских армий, но после вторжения язычников в Италию разлетелись в разные стороны, и Артур сумел сбить этих наемников в крепкий послушный отряд.
– Более того, – продолжал Агрикола, – до нас дошло, что Энгус Макайрем из Деметии привел свой отряд черных щитов, человек сто, не меньше. Из других донесений известно, что к Горфиддиду присоединились и люди из Гвинедда.
– Ополченцы? – спросил я.
Агрикола пожал плечами:
– Зато их пять или шесть сотен. Может, и тысяча. Но они не возьмут оружие, пока не будет собран урожай. А нас, после того как прибыл Артур, – он помолчал, – семь сотен копий.
Неудивительно, подумал я, что люди из Гвента и Думнонии прятали свои богатства и желали, чтобы Артур покинул Британию. На нас двигалась орда.
Агрикола встал и снял с шеста свой короткий римский меч, затем приостановился у выхода из палатки и мрачным взглядом обвел дальние холмы, откуда грозил нам враг.
– Люди говорят, что ты друг Мерлина.
– Да, лорд.
– Он прибудет?
– Не знаю, лорд.
Агрикола нахмурился:
– Молюсь, чтобы он явился. Кто-то должен возродить дух надежды в наших воинах. Вечером все командиры созываются в Магнис на военный совет. – Он тяжко вздохнул, будто знал, что совет сулит споры и вражду. – Будь там к закату.
Галахад отправился со мной. Нимуэ осталась с моими людьми, ибо ее присутствие вселяло в них уверенность. Совет открылся молитвой епископа Конрада из Гвента. Он молил своего Бога дать нам силу. Галахад, распростерши руки в молитвенной христианской позе, бормотал вслед за епископом, а язычники ворчали, что мы должны просить у богов не силу, а победу. Среди нас не было друидов, потому что Тевдрик, сам христианин, не пожелал призвать ни одного, а Бализ, старик, провозгласивший Мордреда королем, умер следующей зимой в Беноике. Прав был Агрикола, надеявшийся на прибытие Мерлина, потому что армия без друидов становилась беспомощной перед врагом.
На совет собралось человек сорок-пятьдесят военачальников. Мы встретились в просторном каменном зале бывших бань Магниса, напомнивших мне церковь Инис-Видрина. Король Тевдрик, Артур, Агрикола и сын Тевдрика, наследный принц Мэуриг, сидели за столом, установленным на каменном помосте. Юный Мэуриг, бледный, тощий паренек, выглядел цыпленком, римские доспехи были ему явно велики. Он был уже достаточно взрослым, чтобы драться наравне с закаленными воинами, но казался слишком нервным и вертлявым для серьезного бойца. Принц постоянно щурился, будто только что вышел на яркий солнечный свет из темной комнаты, и теребил тяжелый золотой крест, висевший у него на шее. Артур, единственный из всех командиров, был в простой крестьянской одежде, словно сельский житель на отдыхе.
Король Тевдрик громогласно сообщил, что саксы отброшены от восточной границы страны. Воины приветствовали его слова гулом и дробным стуком древков копий о каменный пол. Но это были последние радостные крики в ту ночь. Следом за Тевдриком поднялся Агрикола и напрямую выложил все, что знал о вражеской армии. Он не стал перечислять мелкие отряды противника, но даже и без этого было ясно, что армия Горфиддида превосходит нашу вдвое.
– Мы просто должны убивать в два раза быстрее! – выкрикнул Морфанс.
Агрикола не обратил внимания на одинокий возглас, заявив, что урожай соберут через неделю, а значит, к нам присоединятся ополченцы Гвента. Впрочем, никого, казалось, эта новость не обрадовала.
Король Тевдрик предложил ждать Горфиддида под стенами Магниса и здесь дать ему бой.
– Дайте мне неделю, – сказал он, – и я настолько увеличу запасы из нового урожая, что Горфиддид никогда не сможет уморить нас, засевших за стенами города. Будем сражаться здесь. – Он простер руки к дверям зала, за которыми притихла ночная тьма улиц. – И их копья застрянут в частоколе валов.
Тевдрик всегда предпочитал осадную войну, с успехом используя крепостные сооружения давно умерших римских строителей. Одобрительными возгласами было встречено и сообщение Тевдрика о том, что Элла, кажется, собирается напасть на Ратэ.
– Пусть Горфиддид застрянет здесь, у стен Магниса, – сказал он, – и стоит ему услышать, что Элла заходит ему в тыл, он поспешит убраться назад, на север.
– На Эллу надеяться не стоит, – заговорил Артур.
Он повернулся к Тевдрику и, смущенно улыбаясь, спросил, где копятся силы врага. Ответ он знал и сам, но, как всегда, хотел, чтобы услышали это и все остальные.
Вместо Тевдрика ответил Агрикола.
– Их передовые отряды растянулись между Коэл-Хиллом и Кар-Ладом, – сказал он, – а основная армия собирается в Браногениуме. К ним движутся и люди из Кар-Своса.
– Значит, их копья повсюду между нами и Браногениумом? – заметил Артур.
– В каждом ущелье, – подтвердил Агрикола, – на вершине каждого холма.
– Сколько людей в Лугг-Вейле? – продолжал выспрашивать Артур.
– По крайней мере две сотни их лучших копьеносцев. Они не такие глупцы, лорд, – скривился Агрикола.
Артур встал. На советах он обычно был в ударе и легко умел управлять возбужденной толпой.
– Христианам будет понятнее то, что я сейчас скажу, – начал он льстивым обращением к тем, кто, скорее всего, был настроен против него. – Вообразите христианский крест. Здесь, в Магнисе, мы как бы у основания креста. Ось креста – римская дорога, ведущая из Магниса на север, в Браногениум. А поперечина креста – это холмы, в которые упирается эта дорога. Коэл-Хилл слева от поперечины, Кар-Лад – справа, а Лугг-Вейл – в самом центре креста. Там, где идет дорога и течет река, холмы расступаются, открывая широкую долину.
Он вышел из-за стола и уселся на край каменной платформы, чтобы быть ближе к слушателям.
– Я хочу, чтобы вы кое о чем подумали. – Отсветы факелов лизали его удлиненное лицо, зажигались искрами в глазах. – Всем ясно, что эту битву нам не выиграть. Слишком неравны силы. Мы не нападаем, а покорно ждем здесь, пока сам Горфиддид придет и навалится всей силой. Бездействие приносит уныние. Некоторые и вовсе уносят свои копья, отправляясь по домам. Другие расслабляются и болеют. И все мы только и думаем о той огромной армии, что копится в чаше холмов вокруг Браногениума. Мы пытаемся отогнать страшное видение того, как враги с флангов окружают нашу зыбкую линию щитов, как они сжимают нас с трех сторон. Но враг тоже выжидает, скажете вы. Да, и при этом становится сильнее. К ним идут люди из Корновии, из Элмета, из Деметрии, из Гвинедда. Безземельные – в надежде получить землю, бродяги – желая поживиться богатой добычей. Они уверены, что выиграют, они знают, что мы ждем, как мыши, окруженные целой стаей котов.
Он улыбнулся и встал.
– Но мы не мыши. У нас есть еще величайшие воины. Мы еще можем держать копье! – (В ответ раздались приветственные крики.) – Мы можем раскидать котов! И мы сумеем содрать с них шкуру! Но, – это короткое слово резко оборвало победный гул в зале, – но, – продолжал Артур, – все это случится, если мы не станем сидеть здесь, за стенами Магниса, и ждать, пока на нас нападут. Враг обойдет нас. Наши дома, наши жены, наши дети, наши земли, наши стада и наш урожай станут их добычей, а мы наверняка превратимся в мышей, попавших в ловушку. Мы должны атаковать, и атаковать скорее.
Агрикола подождал, пока утихнут радостные крики думнонийцев.
– И где же мы ударим? – хмыкнул он.
– Там, где они меньше всего ожидают, лорд, в самом защищенном месте. Лугг-Вейл. В перекрестие! В самое сердце! – Он поднял руку, требуя тишины. – Долина узкая. Там ни одну стену щитов нельзя обойти с флангов. Дорога переходит в брод через реку на севере долины. Мы поставим людей на западных холмах, чтобы не позволить их лучникам осыпать нас дождем стрел. А как только окажемся в долине, клянусь богами, нас нельзя будет сдвинуть с места.
Агрикола вскочил.
– Да, – согласился он, – мы можем там удержаться, но как пробиться туда? У них две сотни копьеносцев, а может, и больше, но даже сотня воинов сможет удерживать эту долину целый день. К тому времени Горфиддид успеет привести всю свою орду из Браногениума. И хуже того, ирландские черные щиты, которые сейчас стоят лагерем на Коэл-Хилле, могут обойти нас с юга и ударить в тыл. Нас, может быть, и не сдвинуть, лорд, но зато можно перебить там, где мы будем стоять.
– Ирландцев с Коэл-Хилла не стоит принимать в расчет, – беззаботно отмахнулся Артур. Он возбужденно шагал по платформе из конца в конец. – Подумай, прошу тебя, лорд король, – обращался он к Тевдрику, – что случится, если мы останемся здесь. Враг придет, мы должны будем укрыться за неприступными стенами, а они примутся совершать набеги на наши земли. К середине зимы мы еще будем живы, но останется ли хоть одна живая душа в Гвенте и Думнонии? Нет. Холмы на юге Браногениума – стены Горфиддида. Если нам удастся пробить брешь в этих стенах, ему придется сражаться с нами, а уж коли мы вынудим его драться в Лугг-Вейле, он человек конченый.
– У него в Лугг-Вейле двести солдат, – возразил Агрикола.
– Они растают, как туман, – уверенно проговорил Артур. – Эти двести храбрецов никогда не сталкивались с лошадьми в военных доспехах.
Агрикола покачал головой:
– Долина защищена укреплениями из поваленных деревьев. Лошади не пройдут.
Он с яростью ударил кулаком по ладони. Наступила тишина. За банями, где в кузнечных горнах ни на день не угасал огонь, слышно было даже шипение только что выкованного клинка, который сунули в воду.
– Может быть, мне будет позволено сказать? – неожиданно раздался высокий голос Мэурига, сына Тевдрика. – Зачем мы вообще сражаемся?
Он быстро смущенно заморгал. Ответом ему было изумленное молчание.
– Разрешите мне объяснить. – Мэуриг был юн, но говорил с уверенностью настоящего принца. – Мы деремся с Горфиддидом, который долгое время был в союзе с Думнонией. Поправьте меня, если это не так. Но, как мне кажется, Горфиддид не претендует на трон Думнонии.
Думнонийцы заворчали, но Артур поднял руку, призывая к тишине, и жестом попросил Мэурига продолжать. Тот близоруко сощурился и потер свой крест.
– Мне просто интересно, зачем мы деремся? – простодушно повторил он.
– У этих бастардов тонкие щиты, Дерфель, – шепнул мне Кулух, – вот они и прячутся за слова.
Артур снова вышел вперед и любезно обратился к Мэуригу:
– Причина войны, лорд принц, в клятве твоего отца сохранить трон короля Мордреда и несомненное желание короля Горфиддида отобрать этот трон у моего короля.
Мэуриг пожал плечами:
– Но… поправь меня, пожалуйста… но, насколько я понимаю, Горфиддид вовсе и не собирается сбрасывать с трона короля Мордреда.
– Ты знаешь наверняка? – выкрикнул Кулух.
– Это видно, – неуверенно пробормотал Мэуриг.
– Они сносятся с врагом, – прохрипел мне на ухо Кулух. – Тебе когда-нибудь совали нож в спину, Дерфель? Кажется, это грозит Артуру.
Но Артур оставался спокойным.
– Откуда видно? – спросил он.
Мэуриг промолчал. Вместо него вступил в разговор Тевдрик, и сразу стало понятно, что принц говорил с его ведома. Теперь настал черед Тевдрика взять власть над залом в свои руки.
– Нет никаких подтверждений этому, лорд. И тем не менее я убежден, что нет нужды распалять войну с Повисом. – Тевдрик с таким напором произнес эти слова, что ни у кого не осталось сомнения, что Артур проиграл спор. – Давайте прикинем, сможем ли мы сохранить мир. – Он замолчал, а потом медленно и осторожно, чтобы не разгневать Артура, продолжал: – Горфиддид поднялся из-за оскорбления, нанесенного его семье.
Артур был спокоен. Он никогда не уходил от прямого ответа.
– А мы, – снова заговорил Тевдрик, – бьемся, чтобы сохранить верность клятве, данной верховному королю Утеру. И я не собираюсь нарушать эту клятву.
– Я тоже! – громко сказал Артур.
– Но что, если король Горфиддид и впрямь не имеет намерений отбирать трон у Мордреда? – спросил Тевдрик. – Если он тоже признает Мордреда королем, зачем тогда нам драться?
Зал взревел. Мы, думнонийцы, уловили запах предательства. Люди Гвента, наоборот, почувствовали возможность избежать войны. Мы выкрикивали друг другу оскорбления и угрозы, пока Артур вдруг не грохнул кулаком по столу. Воцарилось молчание.
– Вместо последнего гонца, которого я послал к Горфиддиду, – сказал Артур, – ко мне вернулась его голова в мешке. Ты предлагаешь послать следующего?
Тевдрик покачал головой:
– Горфиддид отказывается принимать и моих посланцев. Их поворачивают назад уже на границе. Но если мы станем ждать здесь и измотаем его армию у стен города, он, думаю, будет более покладистым.
Послышались одобрительные возгласы гвентцев.
Артур попытался еще раз переубедить Тевдрика, рисуя картины разоренных земель и сожженных домов, но ничего не помогало. Люди Гвента видели лишь обходившие их с фланга вражеские орды и горы трупов, если они осмелятся выйти за стены Магниса. План Тевдрика им нравился больше. Я видел боль в лице Артура. Он прекрасно понимал, что проиграл. Если он станет ждать Горфиддида здесь, тот потребует его голову. Если же убежит в Арморику, то предаст не только Мордреда, но и свою мечту о справедливом мире в объединенной Британии. Шум в зале становился все громче, и в этот момент встал Галахад. Перекрывая все голоса, он потребовал, чтобы его выслушали.
– Я – Галахад, принц Беноика, – обратился тот к Тевдрику. – Король Горфиддид не хочет принимать посланцев Гвента или Думнонии, но, уверен, он не откажется встретиться с посланником Арморики. Позволь мне поехать, лорд король, в Кар-Свос и спросить, что Горфиддид намеревается сделать с Мордредом. И если я добьюсь ответа, примешь ли ты, лорд король, мои слова на веру?
Тевдрик с радостью согласился. Он готов был принять любое предложение, предотвращающее войну. И все же он желал получить согласие Артура.
– Предположим, что Горфиддид обещает Мордреду жизнь и безопасность, – обратился он к Артуру, – что тогда ты станешь делать?
Артур уставился в стол. Он терял почву под ногами, но не умел лгать.
– В таком случае, лорд король, – сказал он с тихой улыбкой, – я покину Британию и доверю Мордреда тебе.
Думнонийцы снова возроптали, но Тевдрик усмирил нас.
– Мы не знаем, какой ответ привезет принц Галахад, – сказал он, – но вот что я обещаю: если трон Мордреда окажется под угрозой, я, король Тевдрик, буду драться. Если же нет, причины воевать не вижу.
И этим обещанием он завершил совет. Война, как камень, зависший на склоне горы, готова была сорваться на наши головы от малейшего дуновения. Все зависело от ответа Горфиддида. На следующее утро Галахад поехал выяснять это. Он направлялся на север.

* * * 

Я поехал с Галахадом. Он не желал брать меня, утверждая, что моей жизни там угрожает опасность. Но я все же настоял. Артура я убедил тем, что в посольстве должен быть хоть один думнониец, чтобы своими ушами услышать ответ Горфиддида. В конце концов Галахад смягчился, но настоял, чтобы я путешествовал под видом его слуги, а на моем щите был начертан его символ.
– Но у тебя никогда не было никакого символа! – возразил я.
– Теперь будет, – усмехнулся он и приказал нарисовать на наших щитах кресты. – А почему бы нет? – усмехнулся он. – Я христианин.
– По-моему, он не совсем настоящий, – засомневался я: мне привычнее были щиты, украшенные воинственными символами – быками, орлами, драконами и оленями.
– А мне нравится, – засмеялся Галахад. – И, кроме того, ты мой смиренный слуга, Дерфель, а потому не смеешь возражать.
Он весело увернулся от моего кулака.
Мне пришлось ехать в Кар-Свос верхом. За все годы служения Артуру я так и не смог привыкнуть к седлу. Мне не удавалось обхватить широкие бока лошади ногами и приходилось смещаться поближе к шее, но тогда мои ноги болтались где-то в воздухе. Наконец я приспособился подсовывать ногу под седельную подпругу, что давало мне возможность сидеть прочнее.
Мы ехали в Кар-Лад, главную крепость Горфиддида, стоявшую у приграничных холмов. Город и сам находился на холме в излучине реки, и мы решили, что их охранники будут не такими настороженными, как те, что стоят на римской дороге в Лугг – Вейле. И все же мы поостереглись открывать цель нашей поездки в Повис, а представились безземельными людьми из Арморики, которые ищут доступ в земли Горфиддида. Стражники, узнав, что Галахад – высокородный принц, настояли на том, чтобы сопровождать его к градоначальнику. Они повели нас через город, наполненный вооруженными людьми, чьи копья стояли прислоненными у каждой двери, а шлемы горами лежали под лавкой в каждой таверне. Градоначальник был усталым человеком, которому явно не нравилось управлять таким неестественно огромным гарнизоном, разбухшим в ожидании близкой войны.
– Я догадался, что вы из далекой Арморики, как только увидел ваши щиты, лорд принц, – сказал он Галахаду. – Диковинный, признаюсь, символ.
– Но дорогой нам, – важно произнес Галахад, стараясь не встречаться взглядом со мной.
– Несомненно, несомненно, – пробормотал градоначальник. Его звали Халсидом. – И конечно, добро пожаловать, лорд принц. Наш верховный король оказывает сердечный прием всем… – Он смущенно осекся. У него чуть не сорвалось с языка, что Горфиддид с радостью встречает безземельных воинов, но такое можно было бы посчитать оскорблением принцу, согнанному с его собственной земли. – Всем смелым людям, – нашелся градоначальник. – Вы, случаем, не собираетесь остаться у нас?
Он был явно обеспокоен тем, что мы окажемся еще двумя голодными ртами вдобавок к прожорливому гарнизону.
– Я поеду в Кар-Свос с моим слугой, – ответил Галахад, указав на меня.
– Пусть боги хранят тебя в пути, лорд принц.
И мы ступили на землю врага. Нас встретила неожиданно мирная, спокойная жизнь. Мы ехали через тихие долины, где раскинулись золотившиеся созревшими колосьями поля. Сады изнемогали под тяжестью плодов. Земляная дорога вилась среди зеленых холмов, а на следующий день углубилась в частый сырой лес и кружила среди высоких деревьев. Наконец мы поднялись по длинному склону, оставив внизу темневшие купы деревьев, и каменистым ущельем вышли к столице Горфиддида. Увидев крутые земляные валы Кар-Своса, я почувствовал нервную дрожь. Основная армия Горфиддида стояла примерно в сорока милях отсюда, в Браногениуме, но и здесь, вокруг Кар-Своса, роились солдаты. Они спешно возводили укрытия из грубо отесанного камня вдоль городских стен, на которых развевались знамена восьми королевств, вставших под руку Горфиддида.
– Восемь? – пересчитал знамена Галахад и принялся перечислять. – Повис, Силурия, Элмет… кто же еще?
– Корновия, Деметия, Гвинедд, Регед и черные щиты из Деметии, – закончил я этот мрачный перечень.
– Неудивительно, что Тевдрик хочет мира, – тихо сказал Галахад, исподволь оглядывая военные лагеря, раскинувшиеся по обоим берегам реки, которая бежала под стенами вражеской столицы.
Мы двинулись в гущу этого гремевшего железом, гудевшего улья. Никто не окликал нас, и только у ворот Кар-Своса нам преградила путь стража Горфиддида, скрестившая сверкающие наконечники копий.
– Я – Галахад, принц Беноика, – величественно провозгласил мой спутник, – пришел повидаться с моим родственником верховным королем.
– Он твой родич? – прошептал я.
– Так мы, люди королевской крови, называем друг друга, – шепнул он в ответ.
Нас пропустили. Лошадей наших забрали слуги, а после того, как некий придворный расспросил Галахада и убедился, что он именно тот, за кого себя выдает, нас ввели в огромный пиршественный зал. Привратник принял от нас мечи, щиты и копья и присоединил их к горе оружия, принадлежавшего собравшимся в замке Горфиддида.
Около сотни человек толпились между толстыми приземистыми колоннами, увешанными человеческими черепами. Это означало, что страна находится в состоянии войны. На возвышении у дальней стены выстроился ряд тронов. Под своим королевским символом, изображавшим распростершего крылья орла, сидел Горфиддид, чуть ниже расположился Гундлеус. При одном виде силурского короля шрам на моей левой руке засвербел. У подножия трона Гундлеуса на корточках примостился Танабурс, а справа от Горфиддида маячил его друид Иорвет. Кунеглас, наследник Повиса, занимал третий трон, а по обеим сторонам от него расположились неизвестные мне короли. Здесь не было ни одной женщины, а мужчины были облачены в кольчуги и кожаные доспехи. Мы, без сомнения, попали на военный совет.
Галахад, беззвучно шевеля губами, возносил молитву своему Богу, а я разглядывал зал. Огромный волкодав с оторванным ухом и шрамами на морде и задних лапах шумно понюхал наши башмаки и отскочил к хозяину, который топтался рядом с другими воинами на покрытом тростниковыми матами земляном полу. В дальнем углу бард тянул свою тихую военную песнь. Его никто не слушал. Все взгляды были устремлены на Гундлеуса, повествовавшего о подкреплениях, которые он ожидает из Деметии. Один из вождей, которому, вероятно, здорово когда-то досталось от ирландцев, выкрикнул, что Повис обойдется и без черных щитов. Но его мгновенно утихомирил безмолвный жест Горфиддида. Я думал, что нам придется ждать окончания совета, но не прошло и минуты, как нас вывели в центр зала и поставили на открытом пространстве перед троном Горфиддида. Искоса я глянул на Гундлеуса и Танабурса, но, кажется, ни один из них меня не узнал.
Мы упали на колени.
– Поднимитесь, – приказал Горфиддид.
Мы подчинились, и я вновь взглянул в его жесткое лицо. Оно мало изменилось за прошедшие годы и было таким же одутловатым и неприветливым. Однако время не пощадило Горфиддида, выбелило его волосы и редкую бороду, которая не могла скрыть уродливый зоб. Горфиддид глядел на нас с подозрительным беспокойством.
– Галахад, принц из Беноика? – прохрипел он. – Мы слышали о твоем брате Ланселоте, но не о тебе. Так ты, как и твой брат, один из прихвостней Артура?
– Я никому не давал клятвы служения, лорд король, – произнес Галахад, – кроме моего отца, чьи кости попирают враги. Я безземельный.
Горфиддид заерзал на троне, его пустой рукав колыхнулся, словно бы напоминая о ненавистном враге – короле Артуре.
– Значит, ты пришел ко мне за землей, Галахад Беноикский? – спросил он. – Многие пришли за тем же. – Он кивнул на толпу, наполнявшую зал. – Хочу тебя успокоить: в Думнонии земли хватит на всех.
– Я пришел к тебе, лорд король, с приветствием от короля Тевдрика из Гвента.
В зале возник легкий шум. Стоявшие позади не могли все расслышать и переспрашивали тех, что были ближе к помосту. Сын Горфиддида Кунеглас резко повернулся к Галахаду. Его круглое лицо с длинными усами выражало предельное внимание. Он, как и Артур, страстно желал мира, но после того, как была отвергнута Кайнвин, ему, наследнику Повиса, ничего не оставалось, как следом за своим отцом ввязываться в войну, которая грозила опустошить все южные королевства.
– Наши враги, кажется, теряют аппетит к хорошей драке, – усмехнулся Горфиддид. – С какой это стати Тевдрик шлет мне приветствия?
– Король Тевдрик никого не страшится, верховный король, но ему страшно разрушить мир на наших землях.
Галахад очень удачно вставил в свою речь присвоенный Горфиддидом высший королевский титул.
Горфиддид надулся, побагровел, и я уж думал, что его сейчас стошнит, но оказалось, что он смеется.
– Мы, короли, любим мир тогда, когда война становится для нас неудобной, – проговорил Горфиддид. – Это собрание, Галахад Беноикский, – он обвел рукой толпу вождей и принцев, – только так и может объяснить неожиданную любовь Тевдрика к миру. До сих пор я отказывался принимать вестников Тевдрика. Да и зачем они мне? Разве орел слушает ягненка, блеющего о милосердии? Но раз уж ты, Галахад Беноикский, прибыл так издалека, можешь развлечь меня. Так что же предлагает Тевдрик?
– Мир, лорд король, просто мир.
Горфиддид сплюнул.
– Ты не только безземельный, Галахад, но и безголовый. Неужели Тевдрик полагает, что мир можно просить? Неужели он думает, что я просто так потратил все золото королевства на армию? Неужто он считает меня дураком?
– Он думает, лорд король, что кровь бриттов, пущенная бриттами, проливается впустую.
– Ты говоришь, как женщина, Галахад Беноикский!
На громкий возглас Горфиддида зал откликнулся оскорбительным смехом и насмешками.
– И все же, – продолжал он, когда смех поутих, – ты должен вернуться к гвентскому королю с каким-то ответом. – Горфиддид помолчал, собираясь с мыслями. – Скажи Тевдрику, что он ягненок, сосущий сухое вымя Думнонии. Скажи ему, что моя ссора не с ним, а с Артуром. Передай ему, что мир у нас может быть на двух условиях. Первое: он позволяет моей армии без помех пройти по его земле. Второе: он дает мне достаточно зерна, чтобы кормить тысячу человек десять дней.
Зал затих, потому что это действительно были умные и благородные условия. Если Тевдрик примет их, он спасет свою страну от разграбления, а Горфиддид сможет быстро и легко вторгнуться в Думнонию.
– А ты уполномочен, Галахад Беноикский, принять эти условия?
– Нет, лорд король, только узнать, каковы они, и спросить, что ты намереваешься сделать с Мордредом, королем Думнонии, которого Тевдрик поклялся защищать.
Горфиддид изобразил на лице обиду.
– Разве я похож на человека, воюющего с детьми? – Он встал и подошел к краю помоста. – У меня ссора с Артуром, который предпочел моей дочери шлюху из Хенис-Вирена. Могу я оставить такое оскорбление неотмщенным?
Зал взревел.
– Артур – выскочка, – уже орал Горфиддид, – которым ощенилась мать-шлюха, к шлюхе он и возвратился! До тех пор, пока Гвент охраняет любовника шлюхи, он наш враг. До тех пор, пока Думнония сражается за любовника шлюхи, она наш враг. И наш враг доставит нам золото, пищу, земли, женщин и славу! Артура мы убьем, а его шлюху заставим работать в казармах. – Он подождал, пока стихнут радостные крики, и злым взглядом уперся в Галахада. – Скажи все это Тевдрику, Галахад Беноикский, и не забудь повторить Артуру.
– Артуру может сказать это Дерфель.
Я повернулся на долетевший из зала голос и увидел Лигессака, коварного Лигессака, бывшего начальника стражи Норвенны, а теперь предателя на службе у Гундлеуса. Он указывал на меня:
– Этот человек принял присягу Артуру, верховный король. Клянусь головой.
Зал вскипел яростным гулом. Меня называли шпионом и требовали моей смерти. Танабурс сверлил меня взглядом, пытаясь разглядеть лицо сквозь пушистую белокурую бороду и густые усы. Наконец узнал и завопил:
– Убейте его! Убейте его!
Стражники Горфиддида, единственные вооруженные люди в пиршественном зале, ринулись ко мне. Горфиддид остановил их поднятой рукой. Шум утих.
– Ты давал клятву любовнику шлюхи? – грозно спросил меня король.
– Дерфель на службе у меня, верховный король, – вмешался Галахад.
Горфиддид ткнул в меня пальцем:
– Будет отвечать он! Ты давал клятву Артуру?
Лгать я не мог.
– Да, лорд король, – признал я.
Горфиддид тяжело шагнул с возвышения.
– Ты знаешь, собака, что мы сделали с последним вестником Артура?
– Ты убил его, лорд король, – сказал я.
– Я послал его червивую голову твоему хозяину, любовнику шлюхи! Иди сюда! Быстро! – гаркнул он стражнику, протягивая руку.
Тот вложил в раскрытую ладонь короля рукоять своего меча.
– Лорд король!
Галахад шагнул вперед, но Горфиддид резко взмахнул мечом, и клинок просвистел у самых глаз принца.
– Будь осмотрительнее, Галахад Беноикский! Ты находишься в моем замке! – рявкнул Горфиддид.
– Я молю за жизнь Дерфеля, – спокойно сказал Галахад. – Он не шпион, а посланец мира.
– Не желаю мира! – закричал Горфиддид. – Мир мне противен! Хочу видеть, как плачет Артур, тот, кто заставил плакать мою дочь! Хочу видеть, как он пресмыкается, хочу видеть его мертвым, хочу видеть его шлюху, услаждающую моих солдат. Нет сюда ходу ни одному просителю Артура! Он знает это! И ты знал!
Он устремил острие меча мне в грудь.
– Убей его! Убей его! – вопил Танабурс и, подобрав полы своего обтрепанного плаща, прыгал так, что косточки, вплетенные в его волосы, гремели, как горошины в сухом стручке.
– Коснись его, Горфиддид, и я возьму твою жизнь, – раздался звучный голос. – Я утоплю ее в навозной куче Кар-Идиона и созову собак помочиться на нее. Я отдам твою душу детям духов на потеху. Я продержу тебя во тьме до самого твоего последнего дня и стану плевать на тебя до скончания века, и даже тогда, лорд король, твои мучения не кончатся.
Напряжение и страх отхлынули от сердца, как вода на отливе. Только один человек на свете мог осмелиться так говорить с верховным королем. Это был Мерлин. Мерлин! Мерлин, который сейчас медленно шел по залу, возвышаясь над всеми. Мерлин, который миновал меня и жестом более королевским, чем у самого Горфиддида, своим черным посохом отстранил наставленный на меня клинок. Мерлин, шепнувший на ухо Танабурсу что-то такое, что тот заверещал и вихрем вылетел из зала.
Это был Мерлин, умевший менять свой облик так, как никто другой. Он мог быть резким, озорным, терпеливым и высокомерным, но на этот раз появился, окруженный холодным облаком величия. На его темном лице не было и тени улыбки, а взгляд пронзал такой надменной властностью, что люди, находившиеся вблизи него, непроизвольно опускались на колени, и даже король Горфиддид, который за мгновение до того готов был вонзить в меня клинок, покорно опустил меч.
– Ты берешь под защиту этого человека, лорд Мерлин? – растерянно спросил Горфиддид.
– Ты глухой, Горфиддид? – возвысил голос Мерлин. – Дерфель Кадарн будет жить. Он твой почитаемый гость и будет есть твою еду, пить твое вино, спать на твоих кроватях и возьмет, если пожелает, любую из твоих рабынь. Дерфель Кадарн и Галахад Беноикский под моей защитой. – Он окинул взглядом зал, словно бросая вызов любому, кто посмеет возразить ему. – Они под моей защитой! – повторил он и поднял свой посох, а по залу почти ощутимо пробежала дрожь страха и почтения. – Без Дерфеля Кадарна и Галахада Беноикского не было бы Знания Британии. Я был бы мертв, а вы все обречены на рабство под властью саксов. – Он смотрел прямо в глаза Горфиддиду, но вдруг ровным голосом, не оборачиваясь, произнес: – Перестань пялиться на меня, Дерфель.
Я действительно глядел на него во все глаза, обрадованный и одновременно изумленный его внезапным появлением. Что мог делать Мерлин в сердце вражеской земли? Друиды, конечно, могли свободно путешествовать повсюду, но все же не все люди Горфиддида были настолько напуганы, чтобы не выражать свое недовольство вмешательством Мерлина в их дела. За его спиной слышалось роптание.
Он повернулся к залу.
– Я забочусь и о ваших душах, – сказал он тихим голосом, который, однако, тут же оборвал робкие перешептывания. – Если же я позабочусь о том, чтобы окунуть ваши души в страдание, то вы пожалеете, что ваши матери произвели вас на свет. Глупцы!
Последнее слово он произнес громко и отчетливо и единым взмахом посоха заставил людей в тяжелых доспехах опуститься на колени. Ни один из королей не посмел возразить Мерлину, а в наступившей тишине все услышали, как раскололся, словно орех, висевший на колонне череп.
– Вы молитесь о победе? – повысил голос Мерлин. – Над вашими родичами? Ваши враги – саксы! Многие годы мы страдали под римским правлением, но боги наконец убрали с нашей земли завоевателей-римлян. И что же мы делаем теперь? Деремся друг с другом, а новому врагу позволяем захватывать наши земли, насиловать наших женщин и собирать зерно с наших полей! Что ж, воюйте друг с другом, глупцы, убивайте и выигрывайте битвы, но победы у вас никогда не будет!
– Но моя дочь будет отомщена, – упрямо проговорил Горфиддид из-за спины Мерлина.
– Твоя дочь, Горфиддид, – повернулся к нему Мерлин, – сама отомстит за свою обиду. Хочешь знать ее судьбу? – Он смотрел на короля насмешливо, но голос его звучал пророчески. – Она никогда не поднимется высоко, но никогда и не падет низко. Она будет счастлива. Ее душа, Горфиддид, благословенна, и если у тебя есть хотя бы разум блохи, ты удовольствуешься этим.
– Я удовольствуюсь черепом Артура, – прошипел Горфиддид.
– Тогда иди и возьми его, – презрительно проговорил Мерлин и, отвернувшись от короля, взял меня за локоть. – Пойдем, Дерфель. Насладись гостеприимством своего врага.
Он невозмутимо прошел сквозь расступавшиеся ряды обтянутых кожей врагов и повел нас в гостевые комнаты Горфиддида, где, вероятно, располагался и сам.
– Значит, Тевдрик хочет мира? – спросил он.
– Да, лорд, – ответил я.
– Тевдрик христианин и думает, что видит будущее лучше богов.
– А ты знаешь мысли богов, лорд? – спросил Галахад.
– Я знаю, что они ненавидят скуку, поэтому изо всех сил стараюсь развеселить их. Вот почему они улыбаются мне. Твой Бог, – усмехнулся Мерлин, – презирает развлечения, требуя лишь слезливого поклонения. Он похож на Горфиддида, такой же подозрительный, вздорный и готовый покарать любого, кто не преклонит перед ним колени. Разве вам обоим не повезло, что я оказался здесь?
Лицо его осветилось озорной улыбкой, и я понял, как он рад тому, что при всех унизил Горфиддида. Мерлин, в отличие от других друидов, любил поразить ловко разыгранным представлением, очаровать или, наоборот, унизить гордого короля, напугать или неожиданно обласкать.
– А Кайнвин на самом деле благословенна? – робко спросил я.
Он был, кажется, изумлен неожиданным вопросом.
– Почему это тебя волнует? Впрочем, она хорошенькая девочка, должен признать, очень хорошенькая. А хорошенькие девочки – моя слабость, потому я сплету для нее заклинание блаженства. То же самое я сделал и для тебя, Дерфель, хотя ты и не был хорошеньким. – Он засмеялся, но тут же напустил на себя важный вид и измерил взглядом длину тени. – Скоро мне надо будет отправляться в путь.
– Что же привело тебя сюда, лорд? – спросил Галахад.
– Мне надо было поговорить с Иорветом, – ответил Мерлин, собирая свои пожитки. – Он, конечно, гундосый глупец, но обладает ценными крохами знаний, которые у меня выпали из памяти. Оказалось, что он знает кое-что о Кольце Элюнед. Оно где-то здесь у меня. – Мерлин похлопал по карманам, вшитым в подкладку одежды. – Ну ладно, потом найду, – беспечно проговорил он, хотя я понимал, что эта показная беспечность была просто лукавством.
– Что такое Кольцо Элюнед? – спросил Галахад.
Мерлин нахмурился, но снизошел до того, чтобы просветить моего несведущего друга.
– Кольцо Элюнед, – торжественно провозгласил он, – одно из Тринадцати Сокровищ Британии. Мы всегда знали о Сокровищах, но не ведали об их настоящей силе.
– И свиток рассказал тебе? – спросил я.
Мерлин недовольно хмыкнул:
– Многое я и сам знал, но кое-что извлек. Ах, вот оно!
Во все время разговора он продолжал шарить по карманам и наконец выудил кольцо. Оно показалось мне похожим на обычное воинское железное кольцо, но Мерлин держал его в двух пальцах как самую великую драгоценность.
– Кольцо Элюнед, – сказал он, – выковано в ином мире в начале времен. На вид ничего особенного, просто кусок железа.
Он кинул кольцо мне, и я судорожно схватил его.
– Само по себе кольцо не имеет силы, – продолжал Мерлин, – как и любое из Сокровищ. Мантия Невидимости не сделает тебя невидимкой, и Рог Бран Галеда не звучнее охотничьего. Кстати, Дерфель, ты привел Нимуэ? – как всегда неожиданно спросил Мерлин.
– Да.
– Прекрасно. Я был уверен, что у тебя получится. Интересное место Остров Смерти, верно? Я наведываюсь туда, когда мне хочется потолковать с необычными собеседниками. О чем это я? Ах да, о Сокровищах. Сущий хлам. Даже нищий не стал бы носить Плащ Падарна, а ведь это одно из величайших Сокровищ.
– Так какая же от них польза? – недоуменно спросил Галахад. Он повертел в руках кольцо и протянул его друиду.
– Повторяю, сами по себе они ничто, – резко ответил Мерлин. – Но сложи их вместе, и боги станут прыгать, как лягушки. Сокровища распоряжаются богами. Конечно, нужно совершить парочку ритуалов, – поспешно добавил он. – Но кто знает, что случится, когда они проявят свою силу? Никто и никогда не пробовал. Нимуэ хорошо себя чувствует? – серьезно спросил он.
– Сейчас да, – буркнул я.
– Ты недоволен? Считаешь, я должен был пойти вызволять ее? Мой дорогой Дерфель, я и так был занят, чтобы еще носиться по Британии в поисках Нимуэ.
– Она могла умереть, – мрачно проговорил я, вспоминая вурдалаков и пожирателей людей на Острове.
– Конечно могла! Но какая польза от испытания, если оно не таит смертельной опасности? – Мерлин укоризненно покачал головой и вдруг расхохотался, глядя, как Галахад недоуменно вертит в пальцах Кольцо. – Я же говорил вам, что в Сокровищах нет ничего необыкновенного!
– Сколько у тебя Сокровищ? – спросил Галахад.
– Несколько, – уклончиво ответил Мерлин. – Но будь у меня даже двенадцать из тринадцати, я ничего не смог бы сделать без последнего. Это Котел Клиддно Эйддина. Без него мы погибли.
– Мы и так уже погибли, – горько усмехнулся я.
Мерлин смерил меня презрительным взглядом.
– Война? – помолчав, спросил он. – Вот почему вы пришли сюда! Молить о мире! Какие же вы оба глупцы! Горфиддид не хочет мира. Это кровожадный зверь. Скотина. У него и мозги вола, да вдобавок не очень умного. Он желает быть верховным королем и править Думнонией.
– Он обещает оставить Мордреда на троне, – неуверенно проговорил Галахад.
– Почему бы не пообещать? – фыркнул Мерлин. – Но в ту минуту, когда его рука дотянется до шеи ребенка, он свернет эту шею, как цыпленку. Никакого мира не ждите.
– Не хочешь же ты, чтобы Горфиддид выиграл? – изумился я.
– Дерфель, Дерфель, – вздохнул Мерлин, – ты так похож на Артура. Считаешь, что мир прост. Добро есть добро, а зло – зло, верх – это верх, а низ – это низ. Ты спрашиваешь, чего я хочу? Скажу. Я хочу найти все Тринадцать Сокровищ, чтобы вернуть богов в Британию, чтобы она стала такой, какой была до римлян. Без христиан, – он ткнул пальцем в Галахада, – и без митраистов, – Мерлин кивнул на меня, – только люди богов в стране богов. Вот, Дерфель, чего я хочу.
– Тогда чего же хочет Артур? – не унимался я.
– Судьба непреодолима, Дерфель. – Мерлин словно бы отвечал на свои мысли. – И если судьбе угодно, чтобы Артур выиграл войну, самая великая армия не поможет Горфиддиду. И моей помощи не понадобится. Да и не могу я одновременно выиграть войну Артура, залечить разум Нимуэ и найти Сокровища. Конечно, если от спасения жизни Артура будет зависеть поиск Сокровищ, будь уверен, я вмешаюсь. Но в ином случае… – Он пожал плечами, будто война его вовсе и не касалась. – Вы останетесь посмотреть церемонию?
– Это нужно? – спросил я.
– А почему бы и нет, коли Горфиддид позволяет. Любое знание полезно, даже самое отвратительное. Вы тут в безопасности. Я превращу Горфиддида в слизняка, если он коснется волоска на ваших глупых головах. А теперь мне надо идти. Иорвет говорит, что на границе с Деметией живет старая женщина, которая может помнить что-то важное. Если она жива, конечно, и не лишилась памяти. Скажи Нимуэ, что я жду встречи с ней!
С этими словами он вышел.
Днем небо затянули облака, и до самого вечера сеял нудный серый дождичек. К нам зашел друид Иорвет и, смущаясь, посоветовал не ходить на вечерний пир, чтобы не раздражать Горфиддида. Мы заверили его, что у нас нет никакого желания еще раз встречаться с королем. Друид благодарно улыбнулся и присел на скамью у двери.
– Вы друзья Мерлина? – спросил он.
– Лорд Дерфель его друг, – сказал Галахад.
Иорвет устало потер глаза.
– Мне кажется, – осторожно начал он, – что мой брат Мерлин слишком многого ожидает от богов. Он верит, что мир можно создать заново, а историю стереть, как рисунок на песке. Но это не так. – Он почесал бороду и взглянул на Галахада, у которого висел на груди крест. – Я завидую вашему христианскому Богу. Он один, и его три. Он мертв, и Он жив. Он везде, и Он нигде. Между тем и другим всегда есть пустота, и человек может верить во все или в ничто. Но не так с нашими богами. Они, как короли, непостоянные и властные, и если хотят забыть нас, то делают это с легкостью. Они слышат наши заклинания, только когда желают услышать. Мерлин думает по-другому. Ему кажется, если мы будем кричать погромче, то они нас услышат. Но скажите, что делают с ребенком, который кричит?
– Обращают на него внимание, – наивно ответил я.
– Бьют его, лорд, – жестко сказал Иорвет. – Бьют, пока не успокоится. Боюсь, Мерлину придется кричать слишком громко и слишком долго. – Он встал и взял свой посох. – Прошу прощения, что вы не сможете сегодня вечером пировать с воинами, но принцесса Хеллед говорит, что вас с радостью примут в ее доме.
Хеллед Элметская была женой Кунегласа, и ее приглашение могло быть оскорбительной выдумкой Горфиддида, намекавшего, что нам место за столом с женщинами и детьми. Но Галахад сказал, что принцесса оказывает нам честь, принимая в своем доме.
Там оказалась и Кайнвин. Сознаюсь, что я вызвался сопровождать Галахада в Повис в основном из-за Кайнвин. Мне вновь хотелось увидеть ее, и теперь в мерцающем свете тростниковых ламп я жадно вглядывался в знакомое лицо.
Годы нисколько не изменили ее. Улыбка была по-прежнему мила, движения мягкие и застенчивые, волосы такие же блестящие. Когда мы вошли в комнату, она безуспешно пыталась накормить кусочками яблока маленького мальчика, сына Кунегласа по имени Преддель.
Хеллед Элметская, мать Предделя, была высокой женщиной с тяжелой челюстью и бледными, невыразительными глазами. Она сияла радушием. Приказав служанке налить гостям хмельного меда, она представила нас своим теткам Тонвин и Элсель, которые, в отличие от хозяйки, не выразили никакого восторга от нашего появления. Вероятно, мы прервали какой-то их, женский, разговор.
– Вы знаете принцессу Кайнвин? – любезно спросила Хеллед.
Галахад поклонился принцессе и тут же уселся на корточки перед Предделем. Он всегда любил детей, и те платили ему полным доверием. Не прошло и минуты, как оба принца, большой и маленький, уже самозабвенно играли с яблочными ломтиками, которые были лисицами. Рот Предделя был норой, пальцы Галахада – охотниками, и ломтики-лисы мгновенно исчезали в раскрытом рту ребенка.
– И почему я до этого не додумалась? – расстроилась Кайнвин.
– Потому что тебя воспитала не мать Галахада, леди, – улыбнулся я. – Она его только так и кормила, и бедняга до сих пор не может куска проглотить, пока кто-нибудь не подудит в охотничий рог.
Она засмеялась и вдруг заметила брошь, которую я не снимал никогда. У нее перехватило дыхание, она покраснела, а я смутился. Но принцесса быстро взяла себя в руки.
– Я должна бы помнить тебя, лорд Дерфель?
– Нет, леди. Я был тогда очень молод.
– И ты сохранил брошь? – Кайнвин была изумлена, что кто-то так дорожит ее подарком.
– Я хранил ее, леди, даже когда потерял все.
Принцесса Хеллед вмешалась, спросив, что привело нас в Кар-Свос. Она наверняка это знала, но я спокойно ответил, что нас послали узнать, можно ли остановить войну.
– И? – напряглась принцесса, муж которой утром уже должен был выступить в поход.
– Печально, леди, – сказал я, – но, кажется, война неизбежна.
– Все это по вине Артура! – нахмурилась Хеллед, и тетки согласно закивали.
– Артур, как и ты, сожалеет, леди, – проговорил я.
– Тогда почему же он сражается с нами?
– Потому что поклялся сохранить трон Мордреду, леди.
– Но мой свекор никогда не лишит трона наследника Утера, – сердито сказала Хеллед.
– Нынче утром лорд Дерфель чуть головы не лишился за подобные разговоры, – подзадорила Кайнвин.
– Лорда Дерфеля любят его боги, – заметил Галахад, оторвавшись от игры с ребенком.
– Но не твои, лорд принц? – резко спросила Хеллед.
– Мой Бог любит всех, леди.
– Ты хочешь сказать, что он неразборчив? – засмеялась она.
Мы ели гуся, цыпленка, зайца, оленину. Нам подавали вино, которое, должно быть, долго выдерживали, прежде чем привезти в Британию. После еды мы переместились на мягкие кушетки с подушками. Арфистка тронула струны. Мне было непривычно и неудобно сидеть на низенькой дамской штучке, но рядом была Кайнвин, и это делало меня счастливым. Поначалу я застыл с прямой спиной, но вскоре расслабился и оперся на локоть, склонившись к моей прекрасной собеседнице. Мы тихо разговаривали. Я поздравил ее с помолвкой.
– Мой лорд Гундлеус, – тихо сказала она, – потребовал моей руки как плату за присоединение к нашим армиям.
– Тогда его армия, леди, – сказал я, – самая ценная в Британии.
Она не улыбнулась моему лестному замечанию и тихо спросила:
– Это правда, что он убил Норвенну?
От неожиданности я растерялся.
– А сам он что говорит? – ушел я от прямого ответа.
– Он говорит, – голос ее упал до еле слышного шепота, – что на его людей напали и в этой суматохе ее случайно убили.
Я украдкой оглядел комнату. Тетки пристально смотрели на нас, но Хеллед, казалось, не обращала внимания на то, что мы уединились. Арфистка перебирала струны. Галахад, обнимая своего нового дружка Предделя, слушал музыку.
– Я был на Торе в тот день, леди, – сказал я, снова поворачиваясь к Кайнвин.
– Ну? – выдохнула она.
Я решился:
– Норвенна опустилась на колени, приветствуя его, и он пронзил ее горло своим мечом. Я видел, как это произошло.
Лицо Кайнвин на мгновение окаменело. В отсветах тростниковых светильников ее бледная кожа розовела, а легкие тени придавали жесткость мягким чертам лица. Она тихо вздохнула.
– Я боялась услышать эту правду, – сказала она, отводя взгляд, потом резко повернулась ко мне. – Мой отец говорит, что эта война затеяна в защиту моей чести.
– Для него, леди, это так, но Артур, я знаю, сожалеет о той боли, которую он тебе причинил.
Кайнвин слегка поморщилась. Предательство Артура резко и печально изменило ее жизнь, когда он сам теперь купался в семейном счастье.
– Ты понимаешь его? – помолчав, спросила она.
– Тогда я не понимал его, леди, думал, что он просто глуп.
– А теперь?
Она не отрывала от меня своих больших голубых глаз.
Несколько секунд я размышлял.
– Мне кажется, Артур впервые в жизни был обуян безумием.
– Любовью?
Это слово резануло меня. Я постарался убедить себя, что не люблю ее, а брошь просто случайный талисман. Она принцесса, твердил я себе, а я сын рабыни.
– Да, леди, – сказал я.
– Тебе понятно это безумие?
Я ничего не видел в комнате, кроме Кайнвин. Были только ее огромные печальные глаза и мое бешено колотившееся сердце.
– Я понимаю, что можно смотреть в чьи-то глаза, – услышал я как бы издалека свой собственный голос, – и внезапно осознать, что жизнь без них невозможна. Знать, что лишь звук этого голоса может заставить сердце замереть и что просто быть рядом с этим человеком и есть счастье, а без него душа кажется пустой, потерянной и мертвой.
Некоторое время она не произносила ни слова, а лишь удивленно смотрела на меня.
– Такое когда-нибудь происходило с тобой, Дерфель? – наконец спросила она.
Я колебался. В моей душе зрели те слова, которые я не имел права произнести. Но скромность не красит воина, сказал я себе, и позволил душе править разумом.
– Такого никогда не случалось до этого момента, леди, – выпалил я. На это мне потребовалось гораздо больше смелости, чем кинуться на стену щитов.
Она отвела глаза и выпрямилась. А я уже проклинал себя, что посмел открыться и обидел ее своим глупым, неуклюжим признанием. Лицо мое горело, а душа сжалась в смятении. Кайнвин как ни в чем не бывало похлопала арфистке и кинула несколько серебряных монеток на ковер к ногам девушки. Потом спокойно попросила, чтобы та сыграла Песню Рианнон.
– Я думала, ты не слушаешь музыку, Кайнвин, – ехидно заметила одна из теток.
– Слушаю, Тонвин, слушаю, и мне доставляет огромное удовольствие все, что я слышу, – ответила Кайнвин, и я внезапно почувствовал то, что чувствует человек, когда рушится, казалось, неприступная стена вражеских щитов. Я страстно желал и не смел до конца понять смысл ее слов. Любовь в единую секунду кидает вас от восторга к отчаянию.
Музыка полилась снова, к ней отдаленным гулом примешивались веселые голоса из замка, где воины горячили себя в предвкушении будущей битвы. А я так и не мог решить, относились ли слова Кайнвин к музыке или к нашему разговору. Кайнвин снова откинулась на спинку кушетки и повернулась ко мне.
– Я не хочу, чтобы из-за меня началась война, – сказала она.
– Кажется, этого уже не остановить, леди.
– Мой брат согласен со мной.
– Но правит Повисом твой отец, леди.
– Это так, – согласилась она и, нахмурившись, посмотрела мне в глаза. – Если Артур выиграет, за кого он пожелает выдать меня замуж?
Меня снова удивила ее прямота.
– Он хочет, чтобы ты была королевой Силурии, леди, – честно ответил я.
Она вздрогнула и тревожно спросила:
– И при этом женой Гундлеуса?
– Нет, женой Ланселота Беноикского, леди, – выдал я тайную мысль Артура.
Она не отрывала от меня пытливого взгляда, пытаясь понять, правду ли я сказал.
– Говорят, что Ланселот – великий воин, – небрежно бросила она, согревая мне сердце этим равнодушным тоном.
– Поговаривают, леди, – пожал я плечами.
Кайнвин опять замолчала. Опершись на локоть, она смотрела на мелькающие руки арфистки, а я глядел на нее.
– Скажи Артуру, – проговорила она, не оборачиваясь, – что я не держу на него зла. И передай еще кое-что.
Она внезапно осеклась.
– Да, леди? – подбодрил я ее.
– Если он выиграет, – медленно проговорила Кайнвин, повернулась вдруг ко мне и худеньким пальцем слегка тронула мою руку, словно показывая, как важно то, что она скажет, – если он выиграет, – повторила она, – я стану просить его защиты.
– Я передам ему, леди, – сказал я и перевел дыхание, потому что мое сердце билось где-то в горле. – И клянусь, ты будешь и под моей защитой.
Ее прикосновение было легким, как дыхание феи.
– Я могу положиться на твою клятву, Дерфель? – спросила она, глядя мне в глаза.
– До скончания времен, леди.
Она улыбнулась, убрала руку и села прямо.
Эту ночь я не спал, объятый смущением, надеждой, дурными предчувствиями, страхом и безумной радостью. Потому что, подобно Артуру, здесь, в Кар-Свосе, оказался во власти внезапной, как удар, безумной болезни любви.

Часть пятая
Стена щитов

Глава 1

– Значит, это была она! – оживилась Игрейна. – Вот кто заставлял кипеть твою кровь, брат Дерфель. Принцесса Кайнвин.
– Да, леди, – признался я.
В глазах моих стояли слезы. Но, может, они слезились от холодного ветра, порывами врывавшегося в открытое окно? В Динневрак пришла осень, и я должен буду прервать свои писания. Нам предстояло загружать амбары запасами пищи, заготавливать березовые поленья, которые благословенный святой Сэнсам, конечно же, не даст жечь, чтобы мы могли разделить страдания нашего возлюбленного Спасителя.
– Теперь понятно, почему ты так сильно ненавидишь Ланселота! – сказала Игрейна. – Вы были соперниками. Он знал о твоих чувствах к Кайнвин?
– Со временем узнал, – проговорил я.
– И что же произошло? – насторожилась Игрейна.
– Почему бы не дать истории течь своим чередом, леди?
– Потому что я этого не хочу!
– А я хочу. Рассказчик я, а не ты!
– Если бы я не любила тебя так сильно, брат Дерфель, то давно снесла бы тебе голову, а тело скормила собакам. – Она закусила губку. Игрейна сегодня была очень привлекательной в своем сером плаще, отороченном мехом выдры. Она все еще не беременна, выходит, не помогло зелье из мочи младенца. Или Брохваэль все время проводит с Нвилл? – В семье моего мужа часто толкуют о каком-то скандале, связанном с нашей двоюродной бабкой Кайнвин. Но что все же произошло?
– Не знаю человека, который бы так мало был окружен скандалами, как Кайнвин, – сурово сказал я.
– Но Кайнвин так никогда и не вышла замуж, – заметила Игрейна.
Я натянул рукав на обрубок руки, очень чувствительный к холоду.
– История Кайнвин слишком длинна, – уклончиво ответил я и наотрез отказался говорить о ней сейчас, несмотря на приставания Игрейны.
– Хорошо, а Мерлин нашел Котел? – перевела разговор моя королева.
– И до этого дойдем в свое время, – заупрямился я.
Она воздела руки к потолку:
– Ты приводишь меня в ярость, Дерфель. Если бы я вела себя как настоящая королева, мне должно было бы взять твою жизнь.
– Если бы я не был древним и хилым монахом, леди, то отдал бы ее тебе с радостью.
Она расхохоталась и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Листья на маленьких дубках, посаженных братом Маэльгвином, слишком рано пожухли, а леса в низине были полны ягод. Это предвещало суровую зиму. Саграмор как-то рассказал мне, что есть места, куда никогда не приходит зима. Очередная его выдумка вроде существования каких-то кроликов. Раньше я считал, что в раю тепло, но святой Сэнсам утверждает, будто рай должен быть холодным, потому что ад горячий. Наверное, он прав. У меня уже не осталось никаких надежд и желаний. Игрейна вдруг повернулась ко мне.
– Никто и никогда не устраивал мне шалаш для Лугназада, – тоскливо проговорила она.
– Но у тебя он есть каждый год! – возразил я.
– Его делают рабы по принуждению. Я говорю о шалаше, сплетенном руками любимого из ивы и украшенном скромными цветами наперстянки. Мерлин сердился, что ты с Нимуэ занимался любовью?
– Он не был ревнивым. Не то что остальные. Артур или я. Но к концу жизни понимаешь, что это не так уж важно. Мы стареем, а молодые смотрят на нас и не могут вообразить, что мы способны были целые королевства кинуть к ногам возлюбленной, словно кольцо любви.
Игрейна озорно сверкнула глазами:
– Горфиддид называл Гвиневеру шлюхой. Она и была ею?
– Ты никогда не должна произносить таких слов.
– Хорошо, не стану оскорблять твой невинный слух. Была ли Гвиневера той, кем называл ее Горфиддид?
– Нет, – твердо сказал я.
– Но она была верна Артуру?
– Узнаешь, – насупился я.
Она показала мне язык.
– Ланселот стал митраистом? – зашла она с другого боку.
– Погоди, и узнаешь, – не сдавался я.
– Я ненавижу тебя!
– А я твой самый верный слуга, прекрасная леди, – сказал я, – но твой слуга устал, а чернила замерзли. Обещаю тебе написать продолжение истории.
– Если Сэнсам позволит, – хмыкнула Игрейна.
– Позволит, – уверенно ответил я.
Святой в последнее время увлечен послушником, которого сделал священником и нарек святым. Святой Тудвал, как мы теперь должны его называть, пытается научиться читать. Боюсь, он сможет тогда разобраться в моих писаниях, если, конечно, сумеет одолеть грамоту. А пока, во имя Господа и потакая нетерпеливому любопытству возлюбленной королевы Игрейны, я продолжу историю Артура, моего дорогого лорда, моего друга, моего военачальника.

* * * 

На следующий день мы с Галахадом оказались нежеланными гостями Горфиддида. Пока друид Иорвет, желая умилостивить богов, разбрасывал семена одуванчика, воины короля убили быка, потом привязали трех пленников к шестам и задушили их. Четвертого предсказатели закололи копьем и долго плясали вокруг мертвых тел, а короли, принцы и вожди опускали наконечники своих копий в кровь, слизывали ее и размазывали по щекам. Галахад крестился, а я думал о Кайнвин. Она не явилась на церемонию. Впрочем, здесь не было ни одной женщины. Авгуры, толковал мне Галахад, видят добрые предзнаменования для Горфиддида, но мне было все равно. Я вспоминал блаженное, серебристо-легкое касание пальчика Кайнвин.
Нам привели лошадей, принесли наше оружие и щиты, и сам Горфиддид проводил нас до ворот Кар-Своса. Пришел и его сын Кунеглас.
– Передайте любовнику шлюхи, – рявкнул Горфиддид, – что войны можно избежать только одним способом. Пусть Артур предстанет в Лугг-Вейле перед моим судом, и я вынесу приговор, который смоет пятно с чести моей дочери.
– Я передам ему, лорд король, – ответил Галахад.
– У Артура все еще нет бороды? – с оскорбительной ухмылкой спросил Горфиддид.
– Да, лорд король, – спокойно сказал Галахад.
– Раз я не смогу сплести поводок пленника из его бороды, скажи, чтобы он отрезал рыжие волосы своей шлюхи и сам сплел себе поводок.
Кунеглас был явно смущен грубостью отца, но молчал.
– Скажи ему это, Галахад Беноикский, – продолжал Горфиддид, – и обещай, что, если он выполнит мои условия, я позволю его обритой шлюхе свободно покинуть Британию.
– Принцесса Гвиневера будет свободна, – эхом повторил Галахад.
– Шлюха! – закричал Горфиддид. – Я столько раз ложился с нею, что могу это утверждать. Так и передай Артуру! – Он буквально выплюнул эти слова в лицо Галахаду. – Скажи, скажи ему, что она сама приходила в мою постель. И в другие тоже!
– Я скажу, – тихо проговорил Галахад, пытаясь оборвать поток грязных слов. – А что, лорд король, передать ему насчет Мордреда?
– Без Артура, – несколько остыл Горфиддид, – Мордреду потребуется новый защитник. Я возьму на себя тяжесть ответственности за будущее Мордреда. А теперь идите.
Мы поклонились, оседлали лошадей и двинулись в путь. Я оглянулся, надеясь увидеть Кайнвин, но на крепостных валах Кар-Своса маячила лишь военная стража.
Галахад был мрачен, но я не мог скрыть своего счастья и, как только мы миновали военные лагеря Горфиддида, запел Песнь Рианнон.
– Что с тобой? – раздраженно спросил Галахад.
– Ничего! Ничего! Ничего! – завопил я от восторга и так пришпорил лошадь, что она рванулась в сторону и скинула меня в крапиву. – Совсем ничего, – бормотал я, садясь на пойманную Галахадом лошадь. – Совсем-совсем.
– Ты свихнулся, друг мой.
– Верно, – радостно согласился я. На меня действительно нашло какое-то безумие, но посвящать Галахада в причину этого я не собирался и попытался взять себя в руки. – Что мы скажем Артуру?
– О Гвиневере, во всяком случае, ничего, – твердо сказал Галахад. – К тому же Горфиддид врет. Бог мой! Как он смеет нести такое о Гвиневере?
– Хочет нас позлить, – сказал я. – А что сказать ему о Мордреде?
– Правду. Мордред в безопасности.
– Но если Горфиддид наврал о Гвиневере, почему бы ему не солгать о Мордреде? Мерлин ему не верит.
– Нас посылали не к Мерлину, – жестко проговорил Галахад.
– Нас послали узнать правду, друг мой, и мы услышали ее от Мерлина.
– Но Тевдрик поверит Горфиддиду.
– И это означает, что Артур проиграл, – мрачно сказал я.
Но говорить о будущем поражении мне сейчас не хотелось, и я спросил Галахада, что он думает о Кайнвин. На меня снова нашло, и хотелось, чтобы Галахад вознес ее до небес, но он просто пожал плечами.
– Аккуратненькая девочка, – беспечно проговорил он, – и довольно хорошенькая, если тебе нравятся такие худышки. – Он помолчал, раздумывая. – Ланселоту она понравится, – продолжал он. – Ты знаешь, что Артур хочет их поженить? Впрочем, не думаю, что это случится скоро. Трон Гундлеуса стоит прочно, и Ланселоту придется поискать жену в другом месте.
Больше о Кайнвин я с ним не говорил. Мы добрались до Магниса через два дня. Как и говорил Галахад, Тевдрик поверил Горфиддиду. Но Артур склонялся верить Мерлину. Горфиддид, сообразил я, очень ловко использовал нас, чтобы разъединить Тевдрика и Артура, и, кажется, это ему удалось. Из услышанного нами спора стало ясно, что король Гвента воевать не собирается. Мы с Галахадом пошли взглянуть на крепостные валы Магниса. Высокую земляную стену, окруженную рвом с водой, венчал крепкий частокол.
– Тевдрик настоит на своем. Он не верит Артуру, – мрачно проговорил Галахад.
– Нет, верит, – возразил я.
Галахад покачал головой.
– В честности Артура он не сомневается, – согласился он. – Но ведь Артур безземельный и защищает свою честь, а не собственность. Он стал защитником Мордреда вовсе не по рождению, но для того, чтобы сохранить свое высокое положение, и потому должен быть смелее всех. А Тевдрику ничего не надо защищать, ему просто-напросто надо сохранить свои земли. Он примет предложение Горфиддида. – Галахад помолчал. – Может быть, нам уготована судьба странствующих воинов, лишенных земли и теснимых врагами к Западному морю.
Я поежился и плотнее натянул плащ. Ночное небо заволакивало облаками, которые нес с собой западный ветер, собирался дождь.
– Ты считаешь, что Тевдрик бросит нас?
– Он уже это сделал, – уверенно проговорил Галахад. – Теперь ему важно похитрее отделаться от Артура. Тевдрику есть что терять, и рисковать он не станет.
– Эй, вы! – раздался позади нас громкий голос.
Мы повернулись и увидели Кулуха, спешившего к нам по крепостному валу.
– Артур зовет.
– Зачем? – спросил Галахад.
– А как ты думаешь, лорд принц? Может, для игры в кости? – гоготнул Кулух. – У этих ублюдков, – он кивнул в сторону форта, где толпились люди Тевдрика в аккуратных римских доспехах, – нет нужды подставлять брюхо под копье, а у нас резон есть. Кажется, мы собираемся ввязаться в драку. – Увидев наше изумление, он расхохотался. – Вы слыхали, что толковал лорд Агрикола прошлой ночью? Лугг-Вейл могут удержать две сотни копьеносцев против целой армии. У нас как раз двести бойцов, а у Горфиддида армия. Так зачем нам гвентская подмога? Пришло время кормить воронов! – мрачно добавил Кулух.
Первые крупные капли дождя зашипели в кострах кузнецов, и мне показалось, что это змеиное жало самой войны и смерти.

* * * 

Иногда я думаю, что это было самое смелое решение Артура. Он попадал и в более отчаянные положения, но никогда не был слабее, чем в ту дождливую ночь в Магнисе, когда Тевдрик спокойно отзывал свои отряды и готовился к договору между Гвентом и его врагами.
Артур собрал нас пятерых в домике, притулившемся у городской стены. Дождь хлестал по крыше. Солома в костре дымилась, а пробивавшиеся языки пламени озаряли все зловещим светом. Самый приближенный к Артуру военачальник Саграмор сидел рядом с Морфансом на низенькой скамье. Кулух, Галахад и я расположились прямо на полу. Артур заговорил.
Не отвергни он Кайнвин, честно признал Артур, не случилось бы вражды между Повисом и Думнонией. Гвент, застарелый враг Повиса и постоянный друг Думнонии, присоединился к нам, но вести войну им невыгодно.
– Если бы я не пришел в Британию, – сказал Артур, – королю Тевдрику не угрожало бы никакое нападение. Это моя война. Я начал ее и обязан довести до конца. – Он помолчал. – Завтра отправляюсь в Лугг-Вейл. – Я с ужасом подумал, что Артур готов отдаться на суд Горфиддида, но он вдруг широко улыбнулся. – Неплохо было бы, чтобы и вы присоединились ко мне, но у меня нет права требовать это.
В воздухе повисла тишина.
– У тебя есть такое право, – заговорил Кулух, – потому что мы поклялись служить тебе.
– Я освобождаю вас от клятвы, – сказал Артур, – но завещаю защищать Мордреда.
Опять наступила тишина. Мы и не собирались отступаться от Артура, но не знали, как это выразить словами. И тогда сказал Галахад:
– Я не давал тебе клятвы, но теперь клянусь. Где бы ты ни дрался, лорд, я буду драться рядом. Твой враг – мой враг. Твой друг – мой друг. Клянусь драгоценной кровью Христа. – Он припал на колено, взял руку Артура и поцеловал. – И пусть я поплачусь жизнью, если нарушу свое слово.
– Может, ты и отпустил меня, лорд, – проговорил Кулух, – но я от тебя не отступлюсь.
– И я тоже, лорд, – добавил я.
– Я твой человек, лорд, – просто сказал Саграмор, – твой, и больше ничей.
– У меня руки чешутся подраться, – хмыкнул уродливый Морфанс.
В глазах Артура стояли слезы. Он отвернулся и молча стал ворошить поленом огонь, разбрасывая пучки искр и дымные косицы.
– Ваши люди, – хрипло проговорил он, – не связаны клятвой. Завтра в Лугг-Вейл должен пойти со мной только тот, кто сам пожелает.
– Завтра? К чему такая спешка? Надо подготовиться, – удивился Кулух.
Артур покачал головой:
– Горфиддиду донесут, что Тевдрик отступился и принял его условия. Медлить нельзя. Атакуем завтра на рассвете. – Он обернулся ко мне. – Ты выступишь первым, лорд Дерфель, поэтому сегодня же поговори со своими людьми. Если они согласятся, Морфанс расскажет тебе, что делать.
Морфанс взял из горшка пригоршню зерна и высыпал на разложенный плащ.
– Это, – указал он на россыпь зерен, – долина Лугг-Вейла. Она невелика, но кончается крутым спуском. Здесь они перегородили путь поваленными деревьями. Лошади не пройдут, придется растаскивать завал. Но как раз здесь-то их слабое место. – Он собрал кучку зернышек, изобразив западный холм. – Склон крутой, но, если ночью незаметно взобраться на холм, на рассвете можно, быстро разобрав заслон и проторив дорогу для лошадей, ударить по ним, еще сонным.
– Твои люди привыкли двигаться ночью, – сказал мне Артур, – поэтому завтра именно вы разберете завалы, спуститесь в долину и будете удерживать врага, пока не подоспеют наши конники. За ними пойдут копьеносцы Саграмора. Я с пятьюдесятью всадниками атакую Браногениум.
– Пятьдесят всадников против всей армии Горфиддида? – с сомнением проговорил Галахад.
– Мы не станем захватывать Браногениум, – пояснил Артур. – Даже близко не подойдем. Просто постараемся выманить их за стены и заставить преследовать нас. Приведем наших преследователей в долину, а здесь Саграмор, перешедший реку вброд, ударит с севера. – Артур пытливо посмотрел на нас, желая удостовериться, что мы ухватили его замысел. – Когда они нападут на вас, вы отступите. Отступление, – повторил он, – все время отступление. Дайте им увериться, что они побеждают! А когда вы увлечете их вглубь долины, я атакую.
– Откуда? – спросил я.
– С тыла, конечно! – Артур, возбужденный предстоящей битвой, снова был самим собой. – Отступая, мы ускользнем от врага, затаимся в северной лесистой части долины и окажемся у них за спиной.
Саграмор разглядывал пятна зерен, рассыпанных на плаще.
– Ирландские черные щиты на Коэл-Хилле, – проговорил он, как обычно коверкая язык. – Они могут выйти с юга к нам в тыл. – Ты думаешь, мы сумеем удержаться между армией Горфиддида и войском напирающих сзади черных щитов?
– Теперь ты понимаешь, – с улыбкой спросил Артур, – почему я освободил вас от клятвы? Но, уверен, как только Тевдрик услышит, что мы выстроились в боевой порядок, он не выдержит и придет нам на помощь.
– А если нет? – мрачно спросил Саграмор.
– Тогда, скорее всего, мы проиграли, – спокойно признался Артур. – Мою голову отошлют Кайнвин как свадебный подарок, а вы, мои друзья, будете пировать в ином мире, где, надеюсь, прибережете местечко и для меня.
И вновь наступила тишина. Мне казалось, что Артур ошибается и Тевдрик предпочтет его гибель, тем самым освободившись от своих обязательств. Но сейчас я должен был не рассуждать, а действовать. Меня беспокоил план Саграмора. Если мы додумались атаковать с западного склона, то и враг мог сделать то же самое.
– Они обойдут нас с флангов, – высказал я свое опасение.
Артур покачал головой:
– Холм слишком крут для человека в доспехах. Самое худшее, что они могут сделать, так это послать легких лучников. Поставь там горстку людей, Дерфель, и молись, чтобы поскорей пришел Тевдрик. – Он резко повернулся к Галахаду. – Тебя, лорд принц, я прошу отправиться посланцем к Тевдрику. Ты лучше всех сможешь растолковать ему выгоды моей победы.
Галахад нахмурился:
– Я предпочел бы сражаться, лорд.
– А я, – улыбнулся Артур, – предпочел бы выиграть, а не проиграть. Вот для этого мне и нужно, чтобы люди Тевдрика явились до исхода дня. Ты, лорд принц, единственный, кого станет слушать обиженный король. Убеди его, что завтра мы можем выиграть войну или она продлится до конца наших дней.
Галахад нехотя согласился.
– Нас немного, – снова заговорил Артур, – а их целая орда, но мечты сами по себе не становятся явью. Завтра мы можем принести мир бриттам. – Он умолк. Артур всем сердцем желал мира, но хотел сам выковать его. – Каким бы богам вы ни молились, – тихо проговорил он, – призовите их завтра.
Я поспешил отправиться к своим людям. Раза три упал. Не ушибся, но отметил, что это плохое предзнаменование. Артур ехал со мной и остановил свою лошадь на расстоянии полета стрелы от нашего лагеря. Сквозь густую сетку дождя мерцали костры.
– Сделай для меня завтра то, что прошу, Дерфель, – напутствовал меня Артур, – и послезавтра ты сможешь нести свое собственное знамя и рисовать свой символ на щите.
«В ином мире», – мрачно подумал я, но вслух не сказал, боясь разгневать богов.

* * * 

Ни один из моих людей не уклонился от клятвы, и потому уже в полночь мы выступили всем отрядом. Нимуэ увязалась за нами. Она взялась творить заклинание, уверяя, что после этого мы станем невидимы для врага. Из росших во рву кустов она выволокла череп овцы, зарезанной волком, и распласталась перед ним на земле. Так она лежала долго, вдыхая отвратительную вонь разлагающейся твари, затем встала и откинула череп в сторону. Теперь, заявила она, враг станет смотреть в сторону, даже если вы пройдете совсем рядом. Артур обнял меня на прощание:
– Я перед тобой в долгу, Дерфель.
– Ты ничем мне не обязан, лорд.
– Хорошо, но благодарю хотя бы за то, что ты принес мне весточку от Кайнвин. – Артур искренне радовался тому, что она его простила. – Увидимся на рассвете.
Он похлопал меня по плечу и долго смотрел вслед нашему отряду, цепочкой уходящему во тьму.
В непроглядной тьме мы тащились через травянистые луга и убранные поля, утопая в разжиженной земле и сжимаясь под холодными струями дождя. Зябкая сырость напитала наши куртки, проникая до самого тела. Темнота заставляла нас держаться за полы плащей друг друга, копья мешали идти, щиты погромыхивали, люди спотыкались. Я остановил отряд и выстроил всех в две цепочки. Каждому приказал повесить щит на спину, затем схватиться за копье впереди идущего. Кавана я поставил сзади, и он следил, чтобы никто не отстал, не потерялся. Нимуэ и я шли впереди. Она крепко держала меня за руку, но сблизила нас не любовь, а чернота ночи. Лугназад теперь казался давним, забытым сном. Для Нимуэ и дни, проведенные в уединенном шалаше, и месяцы на Острове Смерти были лишь мгновениями на пути к ее цели.
Нам предстояло спускаться по крутому скользкому склону, поросшему деревьями, и я уже начал опасаться, что мои пятьдесят солдат растворятся, растеряются в ужасной черноте, но тут Нимуэ начала тихонько петь. Люди, ухватившись за тонкий звук ее песенки, как за невидимую нить, потекли вниз, и вскоре все мы оказались на лугу. Каван и я пересчитали людей, а Нимуэ, шипя и пришепетывая, сотворила вокруг нас защитное заклинание.
У меня не было ни малейшего представления, где мы находимся и куда следует двигаться. На затянутом тучами небе не видно было ни звезд, ни луны.
Нимуэ словно почувствовала мою растерянность и принялась решительно распоряжаться.
– Впереди открытое пастбище, – обратилась она к моим людям, – но овец уже увели, поэтому ни собак, ни пастухов мы не встретим. Надо все время идти вверх по склону холма, крепко держась друг за друга. Пройдем пастбище и окажемся в лесу, где и подождем рассвета. Мы все вымокли и продрогли, но завтра согреемся у костров наших врагов.
Голос ее звучал ровно и уверенно.
Вряд ли я смог бы без Нимуэ провести этих усталых, измученных людей сквозь ночь. Мы добрели до леса и упали на мокрую землю. Рассвета я дожидаться не стал. Лишь только на востоке забрезжила серая, стальная полоска, я разбудил спящих вповалку солдат и повел их вниз к опушке. Мы притаились под склоном, крутизной не уступавшим обрывистому боку Тора. К моей левой руке был накрепко прикручен веревкой щит, в правой я зажал древко копья, а бедро холодил Хьюэлбейн. Над перерезавшей долину рекой поднимался легкий туман. Низко между деревьями пролетела белая сова, что было плохим предзнаменованием. Но почти тотчас же в кустах заурчал дикий кот, и Нимуэ успокоила нас, сказав, что кот снимает угрозу, принесенную на крыльях совы. Я вознес молитву Митре и для поднятия воинского духа уверил своих людей, что франки были гораздо свирепее, чем жалкие повисцы, наверняка пропьянствовавшие всю ночь. Иссе и еще одному воину я приказал оставаться рядом с Нимуэ и беречь ее, ибо с ее смертью уверенность моих людей растает, как утренний туман.
Дождь не утихал, и травянистый склон становился скользким. Дальний край неба постепенно светлел, по холмам бежали летучие тени облаков, а в долине пока лежал черный мрак. Вражеские костры все еще полыхали, но часовых мы не увидели.
– Спускаемся, но тихо, – приказал я.
Склон оказался слишком крутым, но зато отсюда мы могли рассмотреть всю долину. Темной тенью рисовалась вдали река, а прямо под нами тянулась между крытых соломой хижин римская дорога. В тех хижинах, наверное, и укрывался враг. Я разглядел четверых. Двое лежали возле костра, третий сидел на крыше хижины, а четвертый прохаживался между деревьями. Небо на востоке заалело, и пришло время выпускать моих копьеносцев с волчьими хвостами.
– Боги будут вашими щитами, – сказал я, – и убивайте хорошо.
Мы бросились вниз. Одни заскользили на задницах, другие бежали, почти падая вперед. Мы, волки Беноика, несли в холмы Повиса смерть, и предвкушение битвы окрыляло нас, наполняло радостью ожесточенные души. Я влетел в кусты малины, отшвырнул попавшуюся под ноги пустую бадью и увидел вышедшего из ближайшей хижины человека. Он щурился от утреннего света и не успел ахнуть, как умер от моего вонзившегося ему в живот копья. Я выл по-волчьи, вызывая моих врагов.
Копье застряло в кишках убитого, и я выхватил Хьюэлбейн. Из соседней хижины выглянул еще один человек, и я полоснул его по лицу, отбросив назад. Мои люди с воем и гиканьем носились между хижинами. Один из часовых метнулся к реке, но пал под двумя ударами копья. Остальные разбежались. Кто-то из моих копьеносцев сунул горящую головешку в соломенную крышу. Изнутри раздался женский крик. Крыша обвалилась. Нимуэ выхватила меч из руки убитого и добила другого упавшего врага. Она испустила протяжный вопль, прорезавший ужасом серый холодный рассвет.
Каван гаркнул, чтобы люди начали разбирать завал. Я кинулся помогать им. Заслон был устроен из двух дюжин поваленных сосен, и на каждое дерево требовались усилия сразу нескольких мужчин. Мы проделали проход шириной в сорок футов, когда Исса издал предупреждающий крик.
Убитые нами в долине воины были всего лишь пикетом, который охранял завал, а теперь сквозь редкий туман в долине показался разбуженный шумом стычки главный гарнизон.
– Стена щитов! – прокричал я. – Стена щитов!
Мы выстроили железную линию перед горящими хижинами. Я вытащил из тела убитого свое копье, вложил меч в ножны и встал в ряд с остальными, ощетинившимися остриями копий впереди плотной стены щитов. Нимуэ под защитой шестерых солдат я оставил в тылу.
И мы медленно, не нарушая боевого порядка, двинулись навстречу врагу. Рассеянный слабый свет, пробиваясь сквозь густые облака, серебрил вершины холмов на западе. Дождь наконец прекратился, но порывы холодного ветра не стихали. Долина впереди повышалась, и вдали мерцали костры, освещавшие небольшую деревню с каменным римским домом в центре.
Между кострами мелькали тени людей, слышалось ржание лошадей. Сквозь рассеивающийся туман я увидел плотную стену щитов. Тесно, плечом к плечу стояло около двух сотен вражеских воинов.
– Держитесь! – крикнул я своим людям, разглядывая поблескивавшие острия копий, наставленных на нас.
Это была отборная стража Горфиддида, оставленная для охраны и удержания долины.
Дорога бежала вдоль холмов, а справа расстилался широкий луг, где враг легко мог обойти нас. И я, памятуя приказ Артура, велел моим людям отходить.
– Медленно назад! – прокричал я. – Отступаем к завалу!
Мы могли защитить проделанный в заслоне узкий проход, но пока враги не перелезли через оставшиеся деревья и не окружили нас.
– Медленно назад! – снова крикнул я, а сам выпрямился и остался на месте, потому что видел, как из рядов наступавших отделился всадник и, пришпорив лошадь, понесся в нашу сторону.
Вражеский посланец был высок ростом и отлично держался в седле. Он был в железном шлеме, увенчанном лебедиными перьями, с пикой и мечом, но без щита. Седлом ему служила овечья шкура, а на груди поблескивала защитная пластина. Темнобородый, с темными глазами, он выглядел внушительно и чем-то показался знакомым. Он натянул поводья лошади прямо передо мной, и тогда я его узнал. Это оказался Валерин, вождь, с которым была помолвлена Гвиневера. Он вперился в меня долгим взглядом, потом медленно поднял копье и острием его коснулся моего горла.
– Я надеялся, – проговорил он, – что на твоем месте увижу Артура.
– Мой лорд посылает тебе приветствия, лорд Валерин, – сказал я.
Валерин плюнул на мой щит с символом Артура – медведем.
– Верни мои приветствия ему и шлюхе, на которой он женился. – Вождь поднял конец копья и нацелил его мне в лицо. – Ты убежал слишком далеко от дома, малыш, – презрительно сказал он, – тебя мама заругает.
– Моя мать, – жестко ответил я, – кипятит в котле воду для твоих костей, лорд Валерин. Нам нужен клей, а лучший, как известно, получается из бараньих костей.
– Вас мало, – проговорил он, не отвечая на мой выпад. – Хотите сдаться сразу?
– Вас много, – сказал я, – и мои люди смогут хорошо порезвиться.
Считалось, что военачальник должен уметь выкрикивать оскорбления врагу перед битвой. Я любил это делать, Артур не умел и не желал, всегда надеясь на примирение с противником.
Валерин развернул лошадь и спросил через плечо:
– Твое имя?
– Лорд Дерфель Кадарн, – гордо сказал я.
Он пришпорил коня и ускакал.
«Если Артур не появится, – думал я, возвращаясь к своим, – все мы мертвецы». Но у завала я вдруг увидел Кулуха, ехавшего рядом с Артуром.
– Мы неподалеку, Дерфель, – успокоил меня Кулух, – и когда эти наглецы атакуют, бегите. Понял? Заставь их преследовать себя. А как только увидишь, что появились мы, убирайся с дороги. – Он заключил меня в свои медвежьи объятия. – Несколько мгновений будьте трусами! – прокричал Кулух моим людям, помахал мне рукой и, хлестнув лошадь, полетел прочь.
Я объяснил моим копьеносцам, что означали слова Кулуха, и занял свое место в центре стены щитов. Нимуэ стояла за моей спиной, все еще сжимая в руках окровавленный меч.
– Когда они ринутся на нас, притворимся, что охвачены паникой, – сказал я.
Мы ждали. Я вглядывался в ту сторону, где в четверти мили к югу от нас за деревьями должны были скрываться люди Артура, но ничего не увидел. Невдалеке по темным водам реки скользили два лебедя. Цапля шагала вдоль берега, выискивая рыбу. Вдруг она снялась и, расправив крылья, полетела к северу. Нимуэ посчитала это добрым предзнаменованием, потому что птица, сулившая беду, уносила ее на крыльях в сторону врагов.
Копьеносцы Валерина медленно приближались. Некоторые были с непокрытой головой, и я догадался, что их подняли с соломенных подстилок в спешке, даже не дав времени облачиться в доспехи. С ними не было и друидов, и нам не грозили никакие заклинания, но все же мы быстро творили молитвы. Я обращал свои мольбы к Митре и Белу. Нимуэ призывала Андрасту, богиню кровопролития, а Каван просил своих богов дать силу его копью. Я увидел, что Валерин спешился. Слуга вел его лошадь следом.
Тяжелые порывы влажного ветра раздували дым от горящих хижин, почти скрывая вражескую шеренгу. Когда дым чуть рассеялся, мы увидели, что противник ускорил шаг, слышны стали оскорбительные выкрики и ругательства. Мы ждали молча. Серый свет сочился сквозь тучи, затянувшие низкое утреннее небо.
Вражеские копьеносцы остановились в пятидесяти шагах от нас. На щитах у них красовались повисские орлы, а значит, в этом отряде не было ни одного человека из Силурии или других армий, собранных Горфиддидом.
Из шеренги Валерина выскочили двое и швырнули копья, которые пролетели высоко над нашими головами и зарылись в торфе где-то сзади. Мои люди принялись издеваться над неудачливыми метателями, а некоторые даже опустили щиты, будто приглашая врага попробовать снова. Я поблагодарил Митру, что у Валерина не было лучников.
Еще два человека швырнули копья. Одно ударилось о щит и застряло в нем, а другое вновь пролетело выше наших голов. Валерин наблюдал за нами, стараясь объяснить себе нашу нерешительность, и подумал, что мы уже сломлены. Он поднял руку, ударил копьем о щит и отдал приказ идти в атаку. Слуга подвел к нему коня, и он легко вспрыгнул в седло.
Враги с ревом кинулись вперед, а мы, памятуя наказ Артура, дрогнули и побежали. В первую секунду в наших рядах началась неразбериха, потому что люди, стоявшие плотно в линии щитов, мешали друг другу. Но затем мы рассыпались и, громко топая, понеслись назад по дороге. Нимуэ в ее летящем черном плаще бежала впереди всех. Враги с громкими победными кликами неслись следом за нами.
Намокшие плащи, копья и щиты замедляли наш бег. Я задыхался и слышал близкий топот преследовавших нас врагов. Оглянувшись, я увидел рыжего здоровяка, который пытался настигнуть и схватить меня. Он был свежее и быстрее, и я хотел было остановиться, чтобы встретить врага лицом к лицу, когда услышал сладкий звук боевого рога Артура. Он протрубил дважды, и словно зашевелилась темная масса деревьев.
Сначала появился Артур в блестящих доспехах и со сверкающим, как зеркало, щитом. Колыхался белый плюмаж на шлеме, плащ белыми крыльями распростерся за его спиной. Следом на огромных лошадях вылетели пятьдесят его всадников в тяжелых доспехах и железных шлемах. Над ними парили знамена с драконом и медведем, а под копытами их лошадей дрожала земля. Мои люди разбежались в стороны, давая дорогу всадникам. Мы быстро сплотились в защитные линии со щитами – один к одному – и выставленными вперед рядами копий. Копьеносцы Валерина отчаянно, но безуспешно пытались наскоро выстроить стену щитов. Валерин кричал, чтобы они отходили к заслону. Но было поздно. Наша ловушка захлопнулась, и защитники Лугг-Вейла были обречены.
Артур с грохотом проскакал мимо меня на своей любимой кобыле Лламрей. Один из убегавших швырнул копье, и оно со звоном отскочило от нагрудных доспехов лошади. Артур метнул во вражеского солдата копье и выхватил Экскалибур. Люди Валерина с пронзительными криками погибали под копытами огромных лошадей. Мечи рубили, летели копья, валились на землю окровавленные тела. Воины Повиса, ошеломленные молниеносным натиском, уже не пытались сопротивляться. Они могли только спасаться бегством, и Валерин, видя, что отряд его разгромлен, повернул свою легкую лошадь и галопом поскакал на север.
Следом устремились некоторые его копьеносцы. Но пешему не уйти от конного, и все они были потоптаны лошадьми Артура. Некоторые кинулись к реке и холмам, мы бросились преследовать их. Одни тут же побросали копья и щиты и подняли руки. Этих мы оставили в живых, а тех, кто попытался сопротивляться, окружили, как кабанов, загнали в кустарник и перебили. Лошадь Артура проделала в рядах врагов ужасающую просеку, по краям которой валялись кучи раздавленных и обезглавленных трупов, Нимуэ в самом центре побоища издавала исступленные, пронзительные победные вопли.
Мы взяли в плен почти пятьдесят человек. Столько же было убито или смертельно ранено. Несколько вражеских солдат спаслись, скрывшись в холмах, многие, пытаясь переплыть Лугг, утонули.
Люди Саграмора, сто пятьдесят отборных копьеносцев, появились, когда мы добивали последних истекавших кровью солдат Валерина.
– Мы не можем выделить людей, чтобы сторожить пленных, – сказал Саграмор.
– Знаю.
– Тогда убей их, – приказал он мне, и Нимуэ эхом повторила его слова.
– Нет, – сопротивлялся я.
Саграмор был сегодня моим командиром, и я не имел права ему перечить, но Артур стремился принести мир бриттам, а убийство беззащитных пленников не лучший способ обратить Повис к миру. А кроме того, они взяты в плен моими людьми, и я волен был решать их судьбу. Пленников раздели донага и по очереди подвели к огромному валуну, где их поджидал Каван с тяжелым камнем в руках. Каждому из них он безжалостно размозжил два пальца на руке, державшей копье. Теперь они долго не смогут взяться за оружие. Вдобавок мы пригрозили, что, попадись они нам еще раз, пощады не будет. Саграмор осмеял меня за мягкотелость, но приказа отменять не стал. Мои люди взяли лучшую одежду и обувь врага, разобрали оружие.
Артур преследовал беглецов до самого брода и вернулся в деревню. Толпа женщин, теснимых стражниками, с детьми и пожитками жалась у полуразрушенного римского дома. Артур сказал, что, вероятно, раньше это была гостиница для путников, направлявшихся в северные холмы.
– Твоим врагом был Валерин, – сказал я Артуру.
Несколько секунд он сосредоточенно припоминал это имя, потом улыбнулся.
– Бедный Валерин, дважды проигравший, – проговорил он. Потом обнял меня и поблагодарил всех. – Ночь была такой темной, – сказал он. – Я опасался, что ты заблудишься.
– Я и заблудился. Дорогу нашла Нимуэ.
– Тогда я должен благодарить тебя, – обратился он к Нимуэ.
– Принеси мне в благодарность победу, – ответила она.
– С помощью богов принесу. – Он обернулся и взглянул на Галахада. – Поезжай на юг, лорд принц, передай Тевдрику мои приветствия и добейся, чтобы копья его людей были на нашей стороне. Пусть Бог даст тебе нужные слова.
Галахад молча пришпорил коня и поехал назад через вспаханную битвой долину.
Артур разглядывал вершину холма в миле к северу от брода. Там виднелся старый земляной вал, сооруженный еще древними людьми и давно уже всеми оставленный.
– Будет плохо, если нас обнаружат, – задумчиво произнес Артур.
Он прикидывал, где бы припрятать тяжелые конские доспехи, чтобы налегке отправиться к лагерю Горфиддида в Браногениуме.
– Нимуэ сделает защитное заклинание, – сказал я.
– Сделаешь, леди? – серьезно спросил он.
Нимуэ кивнула и пошла искать череп. Артур вновь пожал мне руку, затем подозвал своего слугу Хигвидда и попросил помочь ему освободиться от массивных чешуйчатых доспехов.
– Наденешь? – неожиданно спросил он меня.
– Я?
– Если враги не увидят здесь меня, они насторожатся, опасаясь угодить в ловушку, – пояснил он и улыбнулся. – Я бы попросил Саграмора, но его черное лицо намного заметнее твоего, Дерфель. Однако тебе придется обрезать свои длинные волосы и, может быть, немного укоротить бороду.
Я взял из рук Хигвидда доспехи и поразился их тяжести.
– Это большая честь для меня, – сказал я.
– Они тяжеловаты, – усмехнулся Артур. – Тебе будет жарко, а шлем помешает видеть то, что творится по сторонам. Потому тебе потребуются два человека, охраняющие с боков. – Он заметил мою неуверенность. – Может, попросить надеть их кого-нибудь другого?
– Нет-нет, лорд, – поспешил я возразить. – Я буду носить твои доспехи.
– Это опасно, – предупредил Артур.
– Я не бегу от опасности, лорд, – ответил я.
– Оставлю тебе и знамена, – продолжал Артур. – Горфиддид должен убедиться, что все его враги в одном месте. Это будет тяжелый бой, Дерфель.
– Галахад приведет подмогу, – уверил я его.
Он передал мне свой щит, накинул на плечи белый плащ и взял под уздцы Лламрей.
– Враг появится здесь днем, – говорил он, взбираясь в седло, затем подозвал Саграмора и продолжал: – Готовьтесь и бейтесь до конца. Встретимся, если победим. Если же нет, буду ждать встречи в ином мире.
Он приказал своим людям седлать лошадей и двинулся на север.
А мы остались ждать великого сражения.

* * * 

Чешуйчатые доспехи обременяли плечи, как коромысла, на которых женщины носили ведра с водой. Трудно было даже поднять руку с мечом.
Нимуэ обкорнала мои длинные волосы ножом и сожгла состриженные клочки, чтобы никто не смог через них наслать на меня зло и несчастья. Сам я, глядясь в щит Артура, как в зеркало, коротко подстриг бороду. Теперь шлем скрывал мою голову, будто раковина. Голос под забралом звучал глухо и отдавался в ушах. Нимуэ помогла привязать к руке щит и застегнуть ремни плаща. Я попробовал биться с Иссой древком копья и обнаружил, что стал ужасно неповоротливым.
– Страх придаст тебе ловкости, лорд, – сказал Исса, в десятый раз бухнув древком по гулкому шлему.
– Не сбей с макушки перья, – буркнул я.
– Зато выглядишь ты великолепно, лорд, – восхищался моим облачением Исса.
– Я буду великолепно выглядящим трупом, если ты не защитишь меня сбоку. – Я стянул с головы шлем и почувствовал облегчение. – Когда-то я мечтал об этих доспехах, – усмехнулся я. – Теперь отдал бы их за простую кожаную нагрудную пластину.
Работы предстояло много. Мы отвели подальше женщин и детей, укрепили завал, вырыли перед ним ров. Он был не так глубок, но заставил бы нападающих копьеносцев сбиться с шага и расстроил бы их ряды. Мы могли отступить за поваленные деревья, но здесь уже должны были стоять насмерть. Саграмор приказал воткнуть в землю между стволами деревьев захваченные копья воинов Валерина так, чтобы наконечники их, спрятанные среди ветвей, неожиданно жалили врага.
Меня беспокоил крутой открытый склон холма, с которого мы вчера обрушились на передовой отряд Горфиддида. Теперь он и сам мог, обойдя нас слева, оказаться над нами. У нас же не было сил удерживать высоту. Правда, Нимуэ утверждала, что в этом нет надобности. Она с помощью моих людей отрезала головы у мертвых копьеносцев Валерина, насадила их на захваченные копья, вогнала древки в землю и навесила пучки заговоренной травы, а потом разбросала между страшных шестов ветви тисового дерева. Это был частокол привидений – людей-пугал, заговоренных страшными заклятиями, которые мог бы преодолеть только друид. Потом Нимуэ принесла с холма маленькие пурпурные цветки вербены – защиту от ран – и раздала их копьеносцам. Целую ветку она сунула мне под доспехи.
Христиане возносили свои молитвы, а мы, язычники, просили помощи у наших богов. Кто-то кидал в реку монетку и, вытащив ее из воды, нес Нимуэ: ее касание превращало монетки в талисманы. Другие протягивали ей заячьи лапки, цветные змеиные камни или крошечные кремневые наконечники стрел – молнии эльфов. Я что есть силы нажимал на чешуйчатые доспехи, пока не ощутил впившуюся в грудь брошь Кайнвин. Потом опустился на колени и поцеловал землю, моля Митру даровать мне силу, смелость или достойную смерть. Некоторые из наших людей тянули хмельной мед, добытый ими в деревне. Я же не пил ничего, кроме воды. Затем мы проверили и заточили наши копья, мечи и стали ждать. Саграмор поймал прячущегося в лесу пастуха и, расспросив его, выяснил, что вверх по реке есть еще один брод, по которому враг может обойти нас с фланга.
Я напряженно ждал предстоящей битвы, но Нимуэ была спокойна.
– Мне нечего бояться, – сказала она. – Я претерпела три раны, и ничего страшного со мной уже не может случиться.
Мы сидели у реки неподалеку от мелкого брода. Отсюда, отступая к заслону из поваленных деревьев, мы начнем заманивать врага в долину, где его поджидает Артур.
– Кроме того, – добавила Нимуэ, – я под защитой Мерлина.
– Он знает, что мы здесь? – спросил я.
Она помолчала, затем кивнула:
– Знает.
– И придет?
Она нахмурилась, будто я ляпнул заведомую глупость.
– Он будет делать то, – медленно проговорила она, – что посчитает нужным.
– Тогда он придет! – с надеждой воскликнул я.
Нимуэ раздраженно передернула плечами:
– Мерлина интересует только Британия. Он считает, что Артур поможет ему отыскать Знание Британии, но если решит, что Горфиддид сделает это лучше, то, поверь, Дерфель, Мерлин встанет на сторону Горфиддида.
– А ты? – спросил я.
– У меня своя ноша, – тихо проговорила она. – Только сбросив ее, я могу пойти за Мерлином.
– Гундлеус?
Она кивнула:
– Отдай мне Гундлеуса живым, Дерфель. – Нимуэ впилась в меня единственным глазом. – Живым, только живым, молю тебя.
Она дотронулась до кожаной повязки на пустой глазнице. Лицо ее, обрамленное прямыми черными волосами, казалось белым, как омытая водой кость. Ни следа той нежности и мягкости, которая была подарена мне во время Лугназада. Видя лишь холодную мрачность на ее лице, я подумал, что никогда не смогу понять Нимуэ. Я любил ее, но не так, как Кайнвин. Мне чудилась в ней дикая кошка, прекрасная, но непостижимая в своих желаниях и поступках.
– Я заставлю душу Гундлеуса пронзительно вопить, – с угрозой проговорила она. – Я пошлю ее сквозь бездну в небытие, но никогда, даже в ином мире, он не обретет покоя.
Я вздрогнул, представив себе ужасную участь Гундлеуса.
В этот момент раздался крик, заставивший меня повернуться к реке. В нашу сторону галопом неслись шестеро всадников. Мгновенно выстроилась наша стена щитов. Но тут я разглядел, что впереди всадников скачет Морфанс. Он мчался, резкими ударами подгоняя свою усталую, покрытую белой пеной лошадь, и я испугался, что эти шестеро воинов – все, что осталось от войска Артура.
Лошади, разбрасывая фонтаны брызг, миновали брод. Я и Саграмор вышли им навстречу. Морфанс притормозил лошадь уже на берегу.
– Артур послал нас вам в помощь, – задыхаясь, прохрипел он. – Враг в двух милях отсюда. Боги, сколько же их, этих ублюдков! Сотни! – Он отер пот со лба и усмехнулся. – Зато добычи хватит на всех.
Морфанс тяжело спрыгнул с лошади, и я увидел у него на поясе серебряный рог. Значит, в нужный момент он подаст Артуру сигнал.
– Где Артур? – спросил Саграмор.
– В надежном укрытии, – заверил нас Морфанс. Потом глянул на мои доспехи, и уродливое его лицо расплылось в кривобокой усмешке. – Тяжелы доспехи?
– Как он вообще сражается в них? – пробурчал я.
– Отлично, Дерфель. И ты тоже сумеешь. – Он хлопнул меня по плечу. – Есть новости от Галахада?
– Никаких.
– Агрикола не оставит нас, как бы ни противились этот христианский король и его безмозглый сын, – уверенно проговорил Морфанс и повлек своих пятерых спутников сквозь нашу стену щитов. – Пусть лошади немного передохнут, – сказал он.
Саграмор нахлобучил шлем. На нумидийце были кольчуга, черный плащ и высокие ботинки. Густо намазанный дегтем островерхий железный шлем придавал ему необычный вид. На этот раз Саграмор собирался драться пешим, что нисколько его не тревожило. Он уверенно вышагивал вдоль шеренги щитов и громоподобным голосом подбадривал своих людей.
Я тоже надвинул шлем поглубже на голову, застегнул ремни под подбородком и, облаченный в военный наряд моего лорда, направился к моим копьеносцам. Вдруг навстречу мне из сомкнутого ряда вышел один из солдат.
– Помнишь меня, лорд? – спросил он.
В первое мгновение я подумал, что он спутал меня с Артуром, и откинул кожаное забрало, чтобы он мог видеть мое лицо. И тут я узнал его. Это был Гриффид, капитан Овейна и тот самый человек, который пытался убить меня в Линдинисе.
– Гриффид ап Аннан, – приветствовал я его.
– Между нами стояла кровная вражда, лорд. – Он упал на колени. – Прости меня.
Я поднял его на ноги и обнял. Борода его поседела, но он был тем же долговязым, тощим и угрюмым человеком, которого я знал прежде.
– Моя душа открыта тебе, – сказал я.
– И моя, лорд, – горячо откликнулся Гриффид.
– Майнак! – узнал я другого моего товарища. – Ты простил меня?
– А надо ли что-нибудь прощать, лорд? – смущенно помялся он.
– Верно, прощать нечего, – согласился я. – Никакая клятва и не была нарушена.
Майнак шагнул вперед и обнял меня.
– Как ты жил? – спросил я Гриффида.
– Много дрался, лорд. По большей части с саксами Кердика. Посмотрим сегодня, каковы нынешние ублюдки. Только вот одно… – Он замялся.
– Ну? – подтолкнул я его.
– Она отпустит наши души, лорд? – спросил Гриффид, косясь на Нимуэ. Он не мог забыть ужасного проклятия, наложенного ею.
– Конечно отпустит, – успокоил я его и подозвал Нимуэ.
Она дотронулась кончиками пальцев до лбов всех тех, кто угрожал мне тогда в Линдинисе. Воины с благодарностью кинулись целовать ей руки. Я опять обнял Гриффида и, повысив голос, чтобы слышали все, сказал:
– Сегодня, друг, мы насытим бардов песнями на тысячу лет. И станем несметно богатыми!
Люди в шеренге ответили радостными криками. У многих в глазах блестели слезы радости. Теперь-то я знаю, что нет большего счастья, чем служение Иисусу Христу, но как же тоскую по воинскому братству! В то утро между нами не было различий. Только великая, возвышающая душу любовь друг к другу. Мы были братьями и чувствовали себя непобедимыми. Даже у сурового Саграмора в глазах стояли слезы. Один из копьеносцев затянул Военную песнь Бели Мавра, величайшую боевую песню Британии. И сильные мужские голоса взлетели над шеренгой. Вот уже некоторые кинулись в пляс, неуклюже подпрыгивая в тяжелых доспехах, а другие ударяли древками копий по щитам, выбивая воинственный ритм.
Мы все еще пели о том, что без жалости прольем кровь ненавистных врагов, как эти враги вдруг появились. Один за другим возникали и растекались по дальним полям отряды копьеносцев под ярко вспыхивавшими в рассеянном свете дня знаменами. А мы продолжали петь, выказывая презрение к армии Горфиддида. И я пел со всеми, жаждая вступить в битву с отцом женщины, которую любил. И дрался я не только за Артура. Я понимал, что лишь победа может вновь привести меня в Кар-Свос и позволит хотя бы еще раз увидеться с Кайнвин.
Всего час понадобился этой громоздкой орде, чтобы выстроить боевую шеренгу на дальнем берегу реки. Но переправиться через реку можно было лишь на мелководье. И этот брод мы собирались защищать до того момента, когда решим быстро отступить. Но пока враг должен был считать, что мы готовы стоять здесь насмерть. Горфиддид поставил в центре шеренги, напротив брода, лучших своих людей и сам ими предводительствовал. Красная краска на его знамени потекла от дождя, и казалось, что оно уже вымочено в нашей крови. Знамена Артура, черный медведь и красный дракон, развевались над нашими головами. Саграмор стоял рядом со мной, примечая и подсчитывая вражеские стяги. Тут, кроме орла Горфиддида, были лиса Гундлеуса, красная лошадь Элмета и еще какие-то незнакомые нам знамена.
– Сотен шесть, – подсчитал врагов Саграмор.
– И прибывают все новые и новые, – откликнулся я.
– Похоже на то. – Он плюнул в сторону брода. – И они наверняка заметили, что среди наших символов нет быка Тевдрика. – Саграмор ухмыльнулся. – Эту драчку мы еще будем вспоминать, Дерфель.
– Рад биться с тобой рядом, лорд! – пылко воскликнул я.
И впрямь не было воина более великого, чем Саграмор. Даже Артур не наводил такого ужаса на врагов, как бесстрастное лицо нумидийца и его зловещий меч.
От шеренги Горфиддида отделились два друида. У нас была только Нимуэ, и она смело двинулась навстречу двум мужчинам, скакавшим с одной поднятой рукой и одним зажмуренным глазом. Это были друид Горфиддида Иорвет и Танабурс в своем длинном платье, расшитом лунами и зайцами. Они приблизились к Нимуэ, обменялись с ней поцелуями и разошлись. Вернувшись к нам, Нимуэ с презрительной усмешкой проговорила:
– Они хотят, чтобы мы сдались. Я предложила им сделать то же самое.
– Прекрасно! – прорычал Саграмор.
Иорвет неуклюже подпрыгивал по ту сторону брода.
– Боги приветствуют вас! – прокричал он.
Никто ему не ответил, а я надвинул шлем поглубже, чтобы меня не узнали. Иорвет поднял свой посох над головой.
– Мой повелитель король Повиса и верховный король Британии Горфиддид ап Кадвелл ап Брихан ап Лаганис ап Коэл ап Бели Мавр подарит вашим смелым душам путешествие в иной мир. Для этого вы должны совершить одно – отдать нам Артура!
Он ткнул посохом в мою сторону, и Нимуэ тут же прошипела защитную молитву и швырнула две горсти земли в воздух.
Я не шелохнулся, и это было моим ответом. Иорвет покрутил посох и три раза плюнул в нашу сторону. Танабурс вторил ему, проклиная нас. За друидами наблюдали король Горфиддид с сыном Кунегласом и союзником Гундлеусом, и те старались, неистовствуя. Они отдали нашу кровь дьяволам, плоть – зверям, а кости – тлению. Они прокляли наших женщин, наших детей, наши поля и наш домашний скот. Несмотря на то что Нимуэ отводила заклинания, наши люди ежились. Христиане кричали, что бояться нечего, однако, слыша несшиеся через реку проклятия, даже они крестились.
Друиды трудились целый час и напугали нас не на шутку. Нимуэ шла вдоль рядов, касаясь наконечников копий и снимая этим проклятия. А вражеская шеренга начала приближаться.
– Щиты вверх! – хрипло прокричал Саграмор. – Копья вверх!
Враг остановился в пятидесяти шагах от реки. Вперед вышел воин со щитом и копьем и направился к нам. Это был Валерин, вождь, которого мы еще на рассвете с позором выгнали из долины. Теперь он грубостью хотел вернуть себе утерянную честь.
– Артур! – крикнул он мне. – Ты женился на шлюхе!
– Молчи, Дерфель, – предупредил меня Саграмор.
– Шлюха! – надрывался Валерин. – Она уже была ею, когда пришла ко мне. Часа не хватит, чтобы перечислить ее любовников! А с кем путается она сейчас, когда ты, Артур, дожидаешься смерти? Думаешь, она ждет тебя? Да она сплетает свои ноги с одним, а то и с двумя мужчинами разом! – Валерин непристойным жестом вызвал хохот в своих рядах. – Шлюха! – вопил он. – Истрепанная, использованная шлюха! Защищай свою шлюху, Артур, сражайся за нее, червь! – Он ступил в реку, перешел ее вброд и остановился в дюжине шагов от меня. Его взгляд проникал в темные глазницы моего шлема. – Шлюха, Артур, – повторил он, – твоя жена – шлюха. – И плюнул. Он стоял в мокром плаще с непокрытой головой, ветки защитной омелы были вплетены в его длинные черные волосы. Тускло поблескивала нагрудная пластина, и на щите распростер крылья символ Горфиддида – орел. Валерин совсем осмелел и кидал моим воинам жестокие, насмешливые слова. – Ваш лорд не станет биться за свою шлюху, так зачем же вам погибать за него?
Саграмор прорычал сквозь зубы, чтобы я не отвечал на оскорбления, но насмешки Валерина уже возбудили моих людей. Я сделал шаг вперед и ткнул в него копьем. Но чешуйчатые доспехи Артура так непривычно стесняли меня, что острие копья лишь скользнуло по щиту. Копье вырвалось из руки и плюхнулось в воду.
– Шлюха! Шлюха! Шлюха! – завопил он и кинулся ко мне с поднятым копьем.
Я схватился за рукоять Хьюэлбейна, но не успел выхватить его, как копье Валерина ударило меня в грудь.
Я упал на одно колено и поднял полированный щит, отклоняя острие нацеленного в голову копья. У моего лица высились ноги Валерина, в уши бил яростный рев врага. Я чуть отклонил щит, выкинул вперед руку с клинком и почувствовал, как тяжелое тело Валерина ударилось о мой щит. Теперь он уже не ревел, а пронзительно вопил. Падая, он сам насадился на вонзившийся в его тело клинок, и теперь безжалостная сталь разрывала податливое тело. Кровь хлынула мне на голову, и я, рывком скинув умирающего со щита, поднялся на ноги. Валерин лежал на земле, истекая кровью и дергаясь от ужасной боли. Я наступил ему на грудь и выдернул меч. Лицо его желтело, а глаза туманились приближающейся смертью.
– Гвиневера – леди, – сказал я, – и я выпущу твою душу на волю, если станешь упорствовать и отрицать это.
– Она – шлюха, – прохрипел он и, задыхаясь, сумел добавить: – Бык охраняет меня.
Это значило, что он тоже из посвященных Митре. И я с силой вонзил клинок в горло своего собрата по вере, стремясь прекратить его страдания. Кровь брызнула фонтаном. Наверное, Валерин так никогда и не узнал, что не Артур послал его душу в иной мир.
Наши люди издали торжествующий вопль. Напуганные заклинаниями друидов и ошеломленные потоком грязных оскорблений Валерина, после моей победы они воспрянули духом. Я подошел к самой воде и, совершив ритуальный танец победителя, показал врагам окровавленный клинок Хьюэлбейна. Горфиддид, Кунеглас и Гундлеус молча повернули коней, а мои люди осыпали их насмешками.
Когда я вернулся в строй наших копий, Саграмор молча кивнул, что в его понимании означало похвалу.
– Что ты желаешь с ним сделать? – указал он на мертвое тело Валерина.
Я приказал Иссе снять с поверженного врага драгоценности, а затем двое воинов скинули тело в реку. Я молился, чтобы духи воды приняли моего собрата митраиста. Исса принес оружие Валерина, его золотой торквес, две броши и кольцо.
– Это твое, лорд, – проговорил он, протягивая мне в одной руке добычу, а в другой – вытащенное из реки мое копье.
Я взял копье и оружие Валерина.
– Золото твое, Исса, – сказал я.
– Только не это, лорд.
И он показал мне тяжелое золотое кольцо Валерина с изображением бегущего оленя и полумесяца вместо рогов. Это был символ Гвиневеры, обручальное кольцо любви.
Я взял кольцо. Валерин, подумал я, все эти годы носил его, мучаясь бессильной злобой или в надежде на будущую месть. Вырезанный на внутренней стороне крест должен был намекать, что Валерин все же был любовником Гвиневеры. Так ли это, или несчастный сам выскреб этот символ?
– Артур никогда не должен узнать о нем, – предупредил я Иссу и швырнул кольцо в реку.
– Что это было? – спросил Саграмор, когда я вновь присоединился к нему.
– Ничего, – пожал я плечами. – Просто амулет, который может принести несчастье.
Но тут за рекой протрубил военный рог, и у меня уже не было времени вспоминать о злополучном кольце.
Враг наступал.

Глава 2

Барды до сих пор воспевают то сражение, хотя только боги знают, откуда они берут узоры, которыми вышивают полотна своих историй, потому что, судя по их песням, никто из нас не вышел живым из битвы в Лугг-Вейле. А сражение и впрямь было отчаянным.
Копьеносцы Горфиддида с воем кинулись через реку вброд. Саграмор приказал нам идти навстречу врагу, и обе волны наступавших столкнулись в воде. Стук щитов и мечей громом обрушился на долину. Враг превосходил нас числом, но узкий брод вынуждал воинов Горфиддида течь ручьем, и мы, не опасаясь нападения с флангов, всей мощью ударили в центре.
Первый ряд наших людей грудь в грудь столкнулся с врагом и тут же съежился за щитами, а из второго ряда над нашими головами полетели копья. Звон клинков, грохот щитов, треск копий были оглушительными, но убитых оказалось совсем мало, потому что трудно в такой толкучке развернуться, с маху ударить. Щиты со скрипом терлись один о другой, враги хватали наконечники наших копий, и трудно было выдернуть их, град ударов клинков, топоров без разбору обрушивался на шлемы и щиты, но самыми опасными и коварными оказались тычки из-под щитов, снизу. Такие удары калечили людей, но не убивали. Раненые отступали назад, мешали остальным, и битва превращалась в беспорядочную резню. Мы потеснили врага, потому что Морфанс вовремя бросил вперед шестерых своих всадников с длинными копьями, и те сверху, из-за наших спин поражали первую линию противника.
«Щиты! Щиты!» – раздался громкий крик Морфанса, и наши люди подняли свои щиты, чтобы защитить больших военных коней от дождя вражеских стрел и копий. Мы, припав к земле, приканчивали тех, кто упал под копытами лошадей. Я прикрылся полированным щитом Артура и вонзал Хьюэлбейн в малейшую щель между щитами. Два мощных удара обрушились мне на голову, но шлем спас, хотя еще целый час в ушах звенело. Одно копье ударилось о чешуйчатые доспехи, но проткнуть их не смогло. И вот враги, не выдержав натиска, побежали, разбрызгивая воду. Они успели подхватить лишь некоторых из своих раненых, а тех, кто остался у берега, мы добили. Двое из наших людей отправились в иной мир, многие были ранены.
– Ты не должен идти в первом ряду, – сказал мне Саграмор. – Они увидят, что ты не Артур.
– Они увидят, что в отличие от Горфиддида и Гундлеуса Артур сражается, – возразил я. Вражеские короли не ввязывались в битву.
Иорвет и Танабурс вопили, подбадривая людей Горфиддида, обещая им награду богов. А Горфиддид сбил небольшой отряд из тридцати человек и кинул их вперед. Это были безземельные и бездомные бродяги, которые надеялись бесшабашной смелостью завоевать богатство и место при короле. Они были пьяны или ослеплены огнем битвы, потому что числом в тридцать человек кидаться на целую армию – настоящее безумие. Бродяги были отличными вояками, умелыми копьеносцами, обвешанными боевыми кольцами, но каждый из них оказался лицом к лицу с тремя, а то и с четырьмя противниками. Вся эта толпа понеслась ко мне, привлеченная моим белым плащом и блестящими доспехами. Но их встретил Саграмор со своими всадниками. Первого же громилу с тяжелым сакским топором нумидиец уложил одним ударом кривой сабли и, выхватив из рук умирающего топор, швырнул его в другого копьеносца. И все это время он не умолкая распевал странную боевую песнь на родном языке. Последний враг пал от моего меча. Сначала я отражал его косой удар щитом Артура, потом разрубил щит нападавшего клинком Хьюэлбейна и ногой ударил в пах. Он согнулся пополам, а Исса вонзил умирающему копье в шею. Мы сняли с мертвых доспехи, оружие и драгоценные украшения и оставили тела на берегу, превратив в преграду для следующей волны атакующих.
Ждать новой атаки долго не пришлось. Как и первая, эта третья волна накатилась на наш берег плотной толпой копьеносцев. Но теперь враги спотыкались о гору наваленных тел, и ряды их сразу же расстроились. Мы с торжествующими криками кинулись вперед, потрясая красными древками копий. Опять с треском столкнулись щиты, раздались стоны раненых и умирающих, мечи громко звенели, будто наковальни в Магнисе. Я опять сражался в первой линии и так плотно сходился с врагом, что мог чувствовать хмельной дух, вырывавшийся из их глоток. Кто-то попытался сорвать с меня шлем, но лишился дерзновенной руки. Снова началась давка, и враг теснил нас напором облаченных в тяжелые доспехи солдат, но Морфанс опять бросил в бой всадников на мощных лошадях. В который раз полетели копья и стрелы, все они застряли в наших щитах. Вновь враг откатился назад. Барды поют, что кровь текла рекой, но это выдумки, хотя ручейки и струйки крови растекались и растворялись во взбаламученной воде.
– Мы сможем удерживать здесь этих ублюдков до ночи, – распалился Морфанс.
Я покачал головой.
– Выше по течению есть еще один брод, – охладил я его. – И очень скоро их копьеносцы окажутся там.
Враги обошли нас даже раньше, чем я предполагал. Буквально десять минут спустя донесся предупреждающий крик с нашего левого фланга. Вражеский отряд пересек реку на западе и теперь двигался по берегу, приближаясь к нам.
– Время отступать, – проговорил Саграмор. Его безбородое черное лицо было в подтеках крови и пота, но глаза сверкали радостью битвы, которой не описать привычными словами, битвы, которую люди будут долго вспоминать зимними вечерами в дымных пиршественных залах, битвы, которая принесет ее павшим бойцам великую честь и в ином мире. – Время заманить их сюда, – сказал Саграмор и громко приказал отступать.
Наша армия, медленно разворачиваясь, начала отходить за деревню, посреди которой виднелось римское строение, остановилась в сотне шагов на задворках и растянулась длинной прерывистой шеренгой. Наш левый фланг занимал западный крутой склон долины, а правый упирался в болотистую прибрежную полосу. Теперь мы стали очень уязвимы, потому что стена щитов оказалась такой тонкой, что прорвать ее можно было в любом месте.
Горфиддиду потребовался целый час, чтобы переправить всех своих людей через реку и уже на этом берегу выстроить линию щитов. Только сейчас я заметил, что уже наступил день, и оглянулся, надеясь увидеть людей Галахада или подоспевшего Тевдрика, но надежды мои были напрасными. Нимуэ защитным заклинанием создала призрачный заслон на западном склоне холма. Однако вряд ли Горфиддид стал бы обходить нас сбоку, ибо армия его была такой огромной, что он, не опасаясь, мог ударить нам в лоб. А к нему прибывали все новые и новые подкрепления из Браногениума, и его военачальники впихивали вновь прибывших в тесную стену щитов. Мы видели, как командиры длинными древками копий выравнивают боевую шеренгу, и понимали, что на место одного убитого нами врага явились десять.
– Нам никогда не удастся удержать их здесь, – сказал Саграмор, наблюдая за разбуханием вражеских рядов. – Надо отходить к завалу.
Но не успел он отдать приказ об отступлении, как вперед выехал Горфиддид, готовый бросить нам вызов. Он был один, даже без сына, меч вложен в ножны, а в единственной руке копье. Щит ему уже не в чем было держать. Знаменитый шлем Горфиддида, который Артур вернул ему в день помолвки с Кайнвин, был увенчан золотым орлом с распростертыми крыльями, а черный плащ короля укрывал круп его лошади. Саграмор тихо прорычал, чтобы я не двигался с места, и пошел навстречу королю.
Горфиддид, не трогая поводьев, что-то сказал своей лошади, и та покорно остановилась в двух шагах от Саграмора. Горфиддид воткнул в землю тупой конец копья и освободившейся рукой рванул подкрылки шлема, полностью обнажая жестокое лицо с рыхлыми щеками.
– Ты – черный демон Артура, – зло прошипел он и плюнул в сторону Саграмора, – а твой лорд, любовник шлюхи, прячется за твоим мечом. – Горфиддид плюнул теперь в мою сторону. – Почему ты сам не говоришь со мной, Артур? – прокричал он. – Языка лишился?
– Мой лорд Артур, – ответил Саграмор на языке бриттов, но сильно коверкая слова, – бережет дыхание, чтобы во весь голос спеть победную песню.
Горфиддид вырвал из земли копье и словно попробовал его на вес.
– Я однорукий, – прокричал он, – но буду драться с тобой!
Я ничего не ответил и не двинулся с места. Артур наверняка не стал бы биться один на один с калекой, но не преминул бы ответить Горфиддиду, предложив мир.
Мира Горфиддид не желал. Он жаждал кровавой резни. Понукая лошадь, он двинулся вдоль нашей шеренги, выкрикивая оскорбления.
– Вы умираете за страсть вашего лорда к недостойной шлюхе! Вы умираете за невоздержанную суку! За суку с неистребимым жаром в бедрах! Ваши души будут прокляты! Мои мертвые уже празднуют в ином мире, а ваши души станут для них игральными костями. Зачем же вам умирать, защищая рыжеволосую шлюху?
Он выставил копье и подъехал ко мне почти вплотную. Я сделал шаг назад, чтобы он не опознал меня, а мои копьеносцы тут же выстроили передо мной защитную стену. Горфиддид захохотал, посчитав мое отступление трусостью. Он гарцевал так близко, что мои люди могли дотянуться до него копьем, но Горфиддид не выказывал ни малейшего страха и даже плюнул в меня.
– Баба! – выкрикнул он и, тронув лошадь пяткой, развернулся и галопом поскакал к своей армии.
Саграмор обернулся к нам и поднял руки.
– Назад! – крикнул он. – Назад к завалу! Быстро! Назад!
Мы повернулись к врагу спинами и стали отходить. Дикий крик вырвался из вражеских глоток. Они решили, что мы просто бежим, и понеслись за нами, разрушив стройную линию щитов. Но мы успели протиснуться сквозь узкий зазор между наваленными деревьями и быстро развернулись ощетинившейся копьями шеренгой. Я занял подобающее Артуру место в центре, там, где оставался проход и куда, надеялись мы, ринутся воины Горфиддида, поневоле сузив фронт атаки. Подняв знамя Артура, я приготовился к бою.
Горфиддид собирал своих разлетевшихся копьеносцев, приказывая выстроить новую стену щитов. Король Гундлеус командовал правым флангом армии, а принц Кунеглас – левым. Это построение означало, что Горфиддид не поддался на нашу хитрость и собирается атаковать широким фронтом.
– Вы остаетесь тут! – крикнул Саграмор нашим копьеносцам. – Докажите, что вы настоящие воины! Не сходите с места, убивайте и победите!
Морфанс направил свою раненую лошадь вверх по западному склону холма и оттуда осматривал долину, чтобы уловить момент, когда надо будет трубить в рог, призывая Артура. Но вражеские подкрепления все еще тянулись вброд через реку, и он вернулся назад, так и не приложив серебряного устья рога к губам.
Вместо этого зазвучал рог Горфиддида. Это было жалкое блеяние бараньего рога, и оно двинуло на нас не армию, а толкнуло лишь небольшую горстку полуголых безумцев. Такие люди опьяняли свои тела хмельным медом, соком дурмана, мандрагоры или белладонны, а души отдавали на волю богов. Это отнимало разум, но и избавляло от страха и делало их опасными. С пеной у рта и поднятыми копьями они кинулись в самую гущу наших рядов.
Мои копьеносцы с волчьими хвостами на шлемах выдвинулись вперед. Голые безумцы, будто и не помышляя о смерти, ринулись прямо на острия наших копий. Один из моих людей отступил, и обнаженный зверь вцепился когтями ему в лицо, изрыгая ругательства и плевки. Исса заколол этого неистового, как злой дух, хищника, но другой оборванец убил одного из лучших моих людей и, ослепленный победой, пронзительно завопил, широко расставив ноги и воздев вверх руки с окровавленным копьем. Этот колдовской танец полуголого безумца навел было ужас на наших людей, но Саграмор не растерялся и вспорол ему живот кривой саблей, а потом резким взмахом отсек голову. Плюнув на обезглавленное выпотрошенное тело, Саграмор послал плевок и в сторону вражеской шеренги. Они не выдержали и устремились в атаку.
Наши разорванные в центре ряды сомкнулись перед обрушившейся с шумом ордой копьеносцев. Тонкая шеренга защитников выгнулась дугой, словно молодое деревце, но мы все же выстояли и выдержали первый удар. Подбадривая друг друга, призывая богов, мы кололи и рубили без передышки. Морфанс и его всадники метались от одного края шеренги к другому и кидались в битву там, где враг, казалось, мог прорваться сквозь стену щитов. Я был захвачен яростным кружением битвы. Потеряв в стычке с врагом копье, я выхватил Хьюэлбейн. Щит нападавшего с треском смялся о полированный металл щита Артура, и я вонзил Хьюэлбейн в податливое тело. Человек упал к моим ногам и тем самым как бы защитил меня на время от своих сотоварищей. Исса сражался рядом. Удар копья обагрил его руку кровью. Я упрямо прорубался сквозь стену щитов и уже видел Горфиддида, который, сидя на лошади, сверху вглядывался в мою сторону и жестом направлял своих людей ко мне. С яростными криками я отбивался от нападавших, а те настойчиво стремились вперед, надеясь убить мнимого Артура и стать строкой в песне, а становились безжизненными телами. Клинок Хьюэлбейна казался алым от сочившейся по нему крови, липкие ее потоки тяжелили рукав, окрашивали чешуйчатые доспехи, но это была не моя кровь.
Центр нашей шеренги, не защищенный ветвистым завалом, в какой-то момент чуть было не дрогнул. Но два всадника Морфанса своими громадными лошадьми закрыли брешь. Одно из животных, пронзенное копьем, в судорогах, с протяжным ржанием упало поперек дороги. Но мы успели снова выстроить непроницаемую стену щитов и отшвырнули врага. Между двумя нашими рядами лежала гора тяжело раненных, стонавших людей, и вперемежку с ними находились неподвижные тела умерших. Нимуэ, закрытая нашими щитами, вопила, визжала и посылала проклятия врагам.
Нападавшие отошли назад и дали нам небольшую передышку. Окровавленные, заляпанные грязью, наши воины тяжело дышали, но ни на миг не выпускали из рук копий и мечей. Подсчитывали убитых товарищей. Майнак был убит. Кто-то ранен, другой умирал. Здоровые перевязывали раненых и клялись стоять насмерть. Я ослабил ремни тяжелых доспехов Артура, которые натерли плечи до волдырей.
Враг теперь был осторожен. Нападавшие отведали наших мечей и уже не были столь наглыми и уверенными в легкой победе. И все же они снова кинулись в атаку. На этот раз двинулась королевская стража Гундлеуса. Мы встретили их у окровавленной кучи мертвых тел, и этот страшный барьер спас нас от первого удара. Вражеские копьеносцы, взбираясь на гору мертвых тел, становились беззащитными, и мы подрубали им лодыжки, накалывали на копья, валили в груду мертвецов и тем самым увеличивали преграду. Черные вороны, распластав рваные крылья на фоне серовато-коричневого неба, кружили над бродом. В толпе наступавших я увидел Лигессака, предателя, кинувшего Норвенну на меч Гундлеуса, и попытался прорубить к нему дорогу, но волна битвы откатила меня в сторону. Затем враг снова отошел, и я прохрипел приказ принести из реки воды в сшитых шкурах. Мы все страдали от жажды, пот, смешивавшийся с кровью, заливал глаза. Я отделался лишь небольшой царапиной на правой руке. После того как я выбрался из ямы смерти, мне сопутствовала удача в бою.
Враги вновь начали скапливать войска на своей передней линии. Над отрядами реяли знамена с орлом Кунегласа, лисицей Гундлеуса и совсем неизвестными нам символами. Позади нас вдруг послышались радостные крики, и я обернулся, ожидая приближения облаченных в римские доспехи людей Тевдрика, но увидел лишь Галахада, запыленного, верхом на взмокшей лошади. Он осадил свою кобылу у передней шеренги и тяжело спрыгнул на землю.
– Думал, что опоздаю, – выдохнул он.
– Они едут следом? – спросил я с надеждой.
Он еще не сказал ни слова в ответ, а я уже понял, что нас бросили на произвол судьбы.
– Нет, – наконец произнес Галахад.
Я выругался в сердцах и поглядел в сторону скапливавшегося врага. Только боги спасали нас до сих пор, и лишь богам было известно, сколько мы сможем еще продержаться.
– Так никто и не явится? – с горечью спросил я.
– Тевдрик считает, что мы обречены, – тихим голосом проговорил Галахад. – Агрикола стоит за то, чтобы прийти к нам на помощь, а Мэуриг, наоборот, предлагает оставить нас умирать. Но Тевдрик заявил, что отпускает любого, кто желает умирать вместе с нами. Может, кто-нибудь из наших сторонников уже в пути?
Я мог лишь помолиться, чтобы это случилось, потому что войска Горфиддида копились и на западном склоне холма. Правда, никто из этой разношерстной орды пока не осмеливался пересечь призрачную преграду, выстроенную заклинаниями Нимуэ. Мы могли бы продержаться еще часа два, подумал я, а потом, если не появится Артур, обречены на гибель.
– Ирландских черных щитов ты не видел? – спросил я Галахада.
– Нет, слава Богу, – ответил он, и это было, пожалуй, единственной радостной новостью за весь этот безрадостный день.
Впрочем, через полчаса после появления Галахада мы все же получили подкрепление. Семь человек в военном облачении с копьями и мечами приблизились к нам. На их щитах был изображен ястреб, символ Кернова, нашего врага. И все же эти люди не были нашими противниками. Шестерых закаленных бойцов, отмеченных шрамами, вел их наследный принц Тристан.
– Артур однажды дрался за меня, – сказал он, когда утих шум приветствий, – и я давно хотел заплатить этот долг.
– Своей жизнью? – мрачно пошутил Саграмор.
– Он тоже рисковал своей, – просто сказал Тристан.
Я помнил этого молодого человека высоким и красивым юношей. Он и теперь приятно поражал красотой, но годы наложили на его мужественное лицо печать усталости и настороженности, будто принц претерпел за это время немало разочарований.
– Мой отец, – печально добавил он, – наверное, никогда не простит мне того, что я пришел к вам, но я бы ни за что не простил себе, если бы остался в стороне.
– Как поживает Сарлинна? – спросил я.
– Сарлинна? – Ему потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить маленькую девочку, которая пришла в Кар-Кадарн, чтобы смело обвинить Овейна. – Ах, Сарлинна! Она замужем. За рыбаком. – Он улыбнулся. – Ты ведь подарил ей котенка?
Мы оказали Тристану и его людям самую высокую честь, поставив их в центр линии щитов, но на этот раз враг атаковал с флангов. Поначалу спутанные ветви поваленных деревьев и вырытый нами накануне ров задержали нападавших и немного расстроили их ряды, но они очень скоро научились использовать завал как собственную защиту, а в некоторых местах преодолели преграду и потеснили наших копьеносцев. Однако мы вновь сумели их сдержать. Гриффид, капитан войска Овейна, мой прежний враг, совершил подвиг, сразив Назиенса, приближенного силача самого Гундлеуса.
Треск сшибавшихся щитов был оглушительным. Копья ломались. Клинки разлетались на части. На вершине холма все еще неподвижно стояли вражеские отряды, не решавшиеся преодолеть невидимую преграду, созданную Нимуэ. А Морфанс, въехав на противоположный холм по крутому склону, внимательно смотрел в сторону севера. Мы молились, чтобы он поскорей затрубил в серебряный рог. Морфанс долго всматривался в даль, словно прикидывая, насколько глубоко втянулись войска Горфиддида в долину. Наконец он, должно быть, решил, что ловушке пора захлопнуться, приложил рог к губам и, перекрывая шум битвы, протрубил благословенный призыв.
Никогда еще звук рога не был встречен с таким восторгом. Вся наша шеренга подалась вперед, и мечи засверкали и засвистели с новой силой. Голос серебряного рога, такой чистый и ясный, возносился к небу снова и снова. Он, словно охотничий призыв, возвещал о начале настоящей резни. И с каждым новым вознесшимся ввысь звуком серебряного рога наши люди кидались вперед, кололи, резали, рубили, а опешившие враги испуганно оглядывались по сторонам, подозревая какое-то роковое коварство. Горфиддид громко призывал своих людей поскорее покончить с нами, и его королевская стража кинулась в проход между поваленными деревьями. Люди из Кернова, верные своему принцу, бились с ожесточением. Нимуэ оказалась в самой гуще битвы. Она держала меч двумя руками и, обуянная жаждой крови, дралась, как злой дух. Я кричал, чтобы она убиралась назад, но тщетно. Правда, враги, зная, что Нимуэ – говорящая с богами, боялись приближаться к ней, но я все же был рад, когда Галахад уволок ее силой за стену наших щитов. Галахад, появившийся среди нас намного позже, дрался с такой яростью и диким ликованием, что вскоре был почти завален горой мертвых и умиравших в конвульсиях врагов.
Рог прозвучал в последний раз. И Артур наконец вылетел из засады.
Его копьеносцы появились на северном берегу реки, и их тяжелые лошади, разбрызгивая воду, неслись через брод. Они проскакали по мертвым телам и неожиданной грозой ворвались в задние ряды врагов, устрашающе поблескивая стальными наконечниками копий. Люди разлетались в стороны, как разносимая ветром солома, а грохот подкованных железом копыт эхом отдавался в долине. Люди Артура разделились на две группы и прорезали глубокие борозды в рядах солдат Горфиддида. Они вонзали копья в человеческие тела, выхватывали мечи и с маху рубили головы.
В одно мгновение, в одно славное мгновение мне показалось, что враг поддается, но затем Горфиддид приказал своим людям выстроить новую стену щитов, обращенную к северу, откуда налетели всадники Артура. И эта новая шеренга, ощерившаяся остриями копий, выстояла. Овейн был прав, когда еще много лет назад утверждал, что даже лошади Артура не смогут пробить плотную, хорошо организованную стену щитов. Так и случилось. Артур навел панику и уничтожил почти треть армии Кунегласа, но остальные стойко держались против, как оказалось, небольшой горстки конников.
Враг все еще превосходил нас в числе. Наша шеренга в глубину была не больше двух копьеносцев, а кое-где защитную линию держал ряд стоявших плечом к плечу людей. Артуру не удалось прорваться к нам, и Горфиддид знал, что, не пробившись с ходу, конники Артура не смогут долго драться против организованной стены щитов. Защитив себя с тыла, он снова кинул основную часть армии на отряд Саграмора. Горфиддид разгадал замысел Артура и тем почти победил его. Теперь он направил основной удар на наш левый фланг.
Наши люди держались стойко. Они убивали и умирали сами, но не устояли, когда силуры Гундлеуса, не убоявшись защитного заговора Нимуэ, по пологому склону холма обошли нас сзади. Сшибка была яростной. Линия наших копьеносцев дрогнула. Уцелевшие всадники Морфанса кинулись на силуров. Нимуэ изрыгала проклятия, а шестеро воинов Тристана бились так, будто они были бессмертны. Но будь у нас даже вдвое больше людей, мы и тогда не смогли бы остановить врага, и вся наш стена щитов, словно извивавшаяся в предсмертных судорогах змея, прижалась к берегу реки, где мы образовали последний защитный заслон вокруг двух знамен и нескольких раненых. Это был самый страшный миг. Я видел, как рухнул наш неколебимый монолит, как враг преследовал и убивал разбегающихся бойцов, а затем я и сам понесся в толпе уцелевших к реке. Мы успели выстроить круговую стену щитов и недвижно стояли, наблюдая, как воины Горфиддида преследуют и добивают наших людей. Тристан спасся. Выжили Галахад и Саграмор. Но это было небольшим утешением, потому что мы проиграли битву, и оставалось лишь геройски умереть. В северной оконечности долины напор Артура все еще сдерживала вражеская стена щитов, а на юге наша армия, сопротивлявшаяся врагу весь день, была рассеяна и разбита, а остатки ее окружены. Из двух сотен крепких воинов, начавших эту битву, нас осталось не больше сотни.
Принц Кунеглас выехал вперед и предложил нам сдаться. Его отец, король Повиса, тем временем со своими людьми противостоял Артуру и с удовольствием доверил разгром копьеносцев Саграмора своему сыну и королю Гундлеусу. Благородный Кунеглас не стал оскорблять наших людей. Он усмирил лошадь в дюжине шагов от нас и поднял правую руку с раскрытой ладонью, желая показать, что прибыл с миром.
– Люди Думнонии! – прокричал Кунеглас. – Вы хорошо сражались, но драться дальше – значит умереть. Я предлагаю вам жизнь.
– Прежде чем просить нас сдаться, испытай свой меч в последний раз, – выкрикнул я.
– Боишься драться? – насмешливо гаркнул Саграмор, намекая на то, что ни один из нас еще не видел в первой линии ни Горфиддида, ни Кунегласа, ни Гундлеуса.
Король Гундлеус гарцевал на своей лошади в нескольких шагах позади принца Кунегласа. Нимуэ плевалась в него проклятиями, но нельзя было понять, узнал он ее или нет. Да если даже и узнал, то мог не беспокоиться, потому что мы теперь были обречены.
– Сразись со мной! – крикнул я Кунегласу. – Как мужчина с мужчиной, если осмелишься!
Кунеглас снисходительно глянул на меня. Я был покрыт грязью, в пятнах крови и синяках, а он, свежий и уверенный, сверкал чешуйчатыми доспехами, его шлем сиял, увенчанный орлиными перьями. Принц чуть улыбнулся.
– Я знаю, что ты не Артур, – сказал он. – Его я видел верхом на лошади. Но кто бы ты ни был, признаю, дрался с честью. Предлагаю тебе жизнь.
Я стянул с головы шлем и швырнул его на землю.
– Ты знаешь меня, лорд принц, – сказал я.
– Дерфель. – Он назвал мое имя и поправился, желая оказать почет побежденному. – Лорд Дерфель Кадарн. – Помолчав, он спросил: – Если я стану поручителем за твою жизнь и жизнь твоих людей, вы сдадитесь?
– Лорд принц, – ответил я, – не я здесь командую. Ты должен обращаться к лорду Саграмору.
Саграмор встал рядом со мной и снял свой черный островерхий шлем, проткнутый копьем. Обнажились кучерявые волосы нумидийца, слипшиеся от крови.
– Лорд принц, – начал он.
– Я предлагаю вам жизнь, – перебил его Кунеглас. – Жизнь, если сдадитесь.
Саграмор указал своей кривой саблей туда, где бились всадники Артура.
– Мой лорд не сдался, – ответил он, – поэтому и я не могу. Но при этом, – он возвысил голос, – освобождаю от клятвы моих людей.
– Я тоже, – эхом прокричал я.
Уверен, что некоторые хотели бы преклонить меч, но устыдились остальных своих товарищей, которые с рычанием еще плотнее сомкнули ряды. Принц Кунеглас подождал несколько секунд, затем вытащил из мешочка на поясе два тонких золотых торквеса.
– Приветствую твою смелость, лорд Саграмор. Приветствую и тебя, храбрый лорд Дерфель.
Он кинул извивающиеся золотые цепи к нашим ногам. Я поднял один из торквесов и надел его на шею.
– И еще одно дело, Дерфель Кадарн, – улыбнулся мне Кунеглас.
– Слушаю, лорд принц.
– Моя сестра попросила, чтобы я приветствовал тебя. Что и исполняю.
Душа моя, уже померкшая в ожидании смерти, радостно воспрянула.
– Передай ей и мое приветствие, лорд принц, – ответил я, – и скажи, что я буду всегда ждать с ней встречи в ином мире.
Мысль о том, что не увидеть мне Кайнвин в этом мире, омрачила мою радость, и я готов был разрыдаться.
Кунеглас заметил печаль в моих глазах.
– Тебе не надо умирать, лорд Дерфель, – мягко проговорил он. – Я же предлагаю тебе жизнь и буду твоим поручителем. Предлагаю и свою дружбу, если ты примешь ее.
– Почту за великую честь, лорд принц, – сказал я. – Но пока сражается мой лорд, буду биться и я.
Саграмор снова натянул свой шлем, поморщившись от соприкосновения железа с раной на голове.
– Благодарю тебя, лорд принц, – сказал он Кунегласу, – и выбираю бой.
Кунеглас резко повернул лошадь. Я оглядел свой меч с выщербленным и покрытым засыхающей пленкой крови клинком, затем окинул взглядом наших уцелевших товарищей.
– Если мы и не победили, – тихо сказал я, – то хотя бы задержали армию Горфиддида на пути в Думнонию. А может быть, и вовсе остановили ее! Кто захочет еще раз сразиться с такими людьми, как вы?
– Ирландские черные щиты, – прорычал Саграмор и кивнул в сторону защищенного заклинанием Нимуэ склона холма.
Позади утыканных черепами шестов скапливались воины с круглыми черными щитами и длинными хищными ирландскими копьями. Это был военный отряд с Коэл-Хилла, знаменитые черные щиты Энгуса Макайрема, который явился на кровавый пир.

* * * 

Артур все еще сражался. Он превратил треть вражеской армии в кровавое месиво, но не сломил ее. Вновь и вновь кидался он в атаку на непроницаемую стену щитов, и все же ни одна, пусть самая могучая, лошадь не могла бы прорваться сквозь плотно сдвинутые щиты, оскалившиеся железными зубьями копий. Даже Лламрей это не удавалось. Единственное, что еще осталось, думал я, это воткнуть глубоко в землю окровавленный клинок Экскалибура в надежде разбудить бога Гофаннона и вызвать его на помощь из темнейшей бездны иного мира.
Но бог не явился из-под земли, и не подоспел ни один человек из Магниса. Позже мы узнали, что все же небольшой отряд спешил нам на помощь, но прибыли они слишком поздно.
А на холме недвижно стояло повисское ополчение. Люди все еще не решались переступить невидимую линию защитного заклинания. Но сотня ирландских воинов уже двинулась на юг, в обход, намереваясь миновать страшный призрачный заслон. Через полчаса, прикинул я, ирландские черные щиты присоединятся к Кунегласу, и тогда положение наше станет безнадежным.
– Бросайся в реку! – крикнул я Нимуэ. – Ты ведь умеешь плавать?
Она повернула ко мне ладонь со шрамом.
– Если ты умрешь здесь, Дерфель, – спокойно сказала она, – то и я умру с тобой.
– Ты должна…
– Попридержи язык, – резко оборвала она и, встав на цыпочки, вдруг поцеловала меня в губы. – Прежде чем умрешь, убей Гундлеуса.
Один из наших копьеносцев затянул Песнь Смерти Верлинна, и все один за другим подхватили медленную печальную мелодию. Каван в почерневшем от крови плаще ожесточенно молотил камнем по углублению в наконечнике копья, стараясь покрепче насадить его на древко.
– Никогда не думал дожить до такого, – сказал я.
– И я, лорд, – буркнул он, на мгновение отрываясь от работы. Овечий хвост, украшавший его помятый шлем, набух от крови, проступала кровь и сквозь тряпицу на левой руке.
– Всегда думал, что я удачлив, – проговорил я. – Впрочем, наверное, каждому так кажется.
– Не каждый человек, лорд, так считает, но уж лучшие полководцы наверняка.
Я благодарно улыбнулся.
– Мне бы хотелось увидеть, как явью станет мечта Артура, – сказал я.
– Коли это случится, – проворчал Каван, – для нас, воинов, не останется никакой работы. Превратимся в чиновников и крестьян. Нет уж, пусть все остается как есть. Последний короткий бой, а потом долгое путешествие в иной мир. Мы там будем неплохо жить, лорд. Толстушки, сражения, хороший хмельной мед, золото без счету. И так вечно.
– Буду рад встретиться там с тобой, – сказал я, но на самом деле радости не испытывал.
Мне еще не хотелось отправляться в иной мир, во всяком случае до тех пор, пока в этом мире оставалась Кайнвин. Я прижал нагрудную пластину, чтобы снова почувствовать спрятанную под одеждой маленькую брошь, и подумал, что уже никогда не придется мне испытать безумие любви. Я произнес ее имя вслух, чем озадачил Кавана. Да, я умру, так и не дотронувшись до руки возлюбленной, не увидев ее лица.
Но вскоре ирландские черные щиты заставили меня забыть о Кайнвин. Они не стали обходить защитный частокол, а рискнули и двинулись напрямик. Смелость их объяснялась просто. На холме появился друид, который мог провести людей через невидимую линию духов. Нимуэ подошла и встала рядом со мной. Она устремила взгляд на вершину холма, где, вышагивая на длинных ногах, спускалась по крутому склону высокая фигура в белом одеянии. Ирландцы тянулись за своим друидом, а следом за черными щитами и длинными копьями двигалось повисское ополчение, пестревшее луками, мотыгами, топорами, кольями, вилами и даже палками.
Наша песня оборвалась. Мои люди сжали древки копий и коснулись друг друга краями щитов, выстраивая сплошную боевую линию. Уже готовый атаковать противник медлил, поджидая спускавшееся с холма подкрепление и разглядывая друида, который вел ирландцев вниз, в долину. Иорвет и Танабурс кинулись встречать его, но высокий друид взмахнул длинным посохом, отстраняя их со своего пути, а затем быстрым движением откинул капюшон, и мы увидели заплетенную в косы седую бороду и свободно развевающиеся пряди волос. Это был Мерлин!
Нимуэ радостно закричала и побежала навстречу Мерлину. Вражеские ряды раздвинулись, пропуская ее и старика-друида. Даже на поле боя любой друид мог пройти там, где хотел, а этот был самым знаменитым и могущественным на земле. Мерлин раскинул руки, принимая в свои объятия плачущую Нимуэ. Она, счастливая оттого, что наконец нашла своего наставника, обхватила его тонкими белыми руками. Волна радости захлестнула и меня.
Мерлин направился к нам, положив руку на плечо Нимуэ. Горфиддид, увидев друида, галопом поскакал в нашу сторону. Мерлин поднял посох, приветствуя короля, но даже не посмотрел на него. Ирландский военный отряд застыл у подножия холма, не нарушая, однако, мрачной черной стены щитов.
Мерлин двинулся ко мне. Как и в тот день, когда он спас мою жизнь в Кар-Свосе, друид источал холодное величие. На его темном лице не было улыбки, в глубоком пронизывающем взгляде – ни намека на радость, а только такой свирепый гнев, что я непроизвольно опустился на колени и склонил голову, когда он приблизился вплотную. Саграмор сделал то же, а через несколько секунд уже весь наш отряд стоял перед друидом на коленях.
Концом своего черного посоха Мерлин коснулся сначала плеча Саграмора, затем и моего.
– Встаньте, – проговорил он тихим твердым голосом, а потом повернулся к нашим врагам.
Убрав руку с плеча Нимуэ, друид обеими руками поднял тяжелый посох над головой. Он долго и неотрывно глядел на армию Горфиддида, затем медленно опустил посох, и такая властная сила исходила от этого продолговатого древнего гневного лица, и такая угроза таилась в замедленном уверенном жесте, что и враги пали перед ним на колени. Остались стоять только два друида, да несколько всадников продолжали недвижно сидеть в своих седлах.
– Семь лет, – звучно проговорил Мерлин, и голос его разнесся по долине так далеко, что даже Артур и его люди могли слышать его, – семь лет я искал Знание Британии. Я искал силу наших предков, которую мы потеряли, когда пришли римляне. Я искал те великие Сокровища, которые восстановят эту землю, и она будет по праву принадлежать богам, создавшим нас. И тогда боги вернутся, чтобы помочь нам. – Он говорил медленно и просто, чтобы каждый человек мог услышать и понять. – Теперь, – продолжал Мерлин, – мне нужна помощь. Мне нужны люди с мечами, люди с копьями, люди с бесстрашными сердцами, готовые отправиться со мной в гиблые места, чтобы отыскать последнее Сокровище Британии. Я ищу Котел Клиддно Эйддина. Котел – наша сила, наша утерянная сила, наша последняя надежда воссоздать Британию, сделать ее островом богов. Я вам ничего не обещаю, кроме лишений. Я не дам вам никакой награды, кроме смерти. Я не смогу накормить вас ничем, кроме горечи. Я сумею напоить вас лишь желчью. Но в обмен попрошу ваши мечи и ваши жизни. Кто пойдет со мной искать Котел?
Вопрос его был внезапен. Мы ожидали, что он будет говорить о потоках крови, которые превратили зеленую долину в красную реку, но Мерлин ни словом не обмолвился о битве, будто и не заметил враждующих армий, будто не он только что шагал сквозь ряды вооруженных и окровавленных людей.
– Кто? – с напором повторил он.
– Лорд Мерлин! – закричал Горфиддид, прежде чем кто-либо успел ответить. Вражеский король пустил свою лошадь между стоявшими на коленях копьеносцами. – Лорд Мерлин!
Голос его звучал гневно, а глаза ожесточенно сузились.
– Горфиддид? – произнес Мерлин, как будто только что заметив короля.
– Не мог бы ты отложить поиск Котла на часок? – ехидно спросил Горфиддид.
– Мог бы отложить и на год, Горфиддид ап Кадвелл. Мог бы отложить и на пять лет. Мог бы отложить навсегда, но сделать этого не могу.
Горфиддид направил лошадь в центр свободной площадки между двумя стенами щитов. Он видел, что неминуемая великая победа ускользает от него, а почти завоеванный трон верховного короля колеблется по милости друида, поэтому Горфиддид резко развернул лошадь к рядам своих воинов, раздвинул защечные пластины крылатого шлема и возвысил голос.
– Настанет еще время отдавать свои копья на поиск Котла! – прокричал он. – Но только после того, как вы накажете любовника шлюхи и погрузите копья в души его людей. Вы дали клятву, которую обязаны исполнить, и я не позволю ни одному человеку, даже благословенному лорду Мерлину, помешать тому, что должно свершиться. Не может быть никакого мира, никакого Котла, пока жив любовник шлюхи! – Он повернул голову и уставился на друида. – Ты хочешь спасти любовника шлюхи своим словом?
– Мне безразлично, Горфиддид ап Кадвелл, – спокойно сказал Мерлин, – что случится с армией Артура и твоей. Пусть даже земля разверзнется и поглотит вас всех.
– Тогда мы будем драться, – закричал Горфиддид и выхватил меч из ножен. – Эти люди, – указал он в нашу сторону, – ваши. Их жены и дочери станут вашими шлюхами. Вы дрались за это насмерть, неужто теперь позволите им уйти? Котел не уйдет от вас, но ваша победа исчезнет, если мы не докончим того, ради чего пришли сюда. Мы сражаемся!
Тишина тянулась не дольше одного удара сердца. Затем люди Горфиддида поднялись с колен и начали бить древками копий по щитам. Горфиддид надменно глянул на Мерлина, хлестнул лошадь и рванулся в гущу рядов своих вопивших воинов.
Мерлин обернулся к Саграмору и ко мне.
– Ирландские черные щиты, – как бы между прочим бросил он, – на вашей стороне. Я говорил с ними. Они нападут на людей Горфиддида. Вас ждет великая победа. Пусть боги дадут вам силы.
Он опять повернулся, положил руку на плечо Нимуэ и двинулся в обратный путь сквозь вражеские ряды, которые расступались, давая ему дорогу.
– Это была ловкая попытка! – прокричал Гундлеус Мерлину.
Король Повиса чувствовал себя на пороге скорой удачи, и головокружительная близость победы наполняла его уверенностью, что он может проявить безнаказанное неуважение к друиду. Но Мерлин словно и не заметил оскорбления и удалился в сопровождении Иорвета и Танабурса.
Исса подал мне шлем Артура. Я натянул его на голову, порадовавшись этой малой защите в последний миг перед боем.
Враг перестроился, образовав стену щитов. Оскорбительные выкрики почти прекратились, все угрюмо настраивались на кровавую резню, которая должна была вот-вот свершиться на берегу реки. Горфиддид в первый раз за весь день спешился и занял свое место в сплоченных рядах войска. У него не было щита, но он, смело выпрямившись, стоял среди сверкающих копий в самом центре защитной стены. Подняв меч, он несколько мгновений держал его неподвижно над головой, затем резко опустил.
Враг ринулся в атаку.
Мы выставили щиты с обнаженными мечами между ними. И две стены столкнулись с ужасающим грохотом. Горфиддид пытался просунуть свой меч поверх щита Артура, но я парировал удар и сам рубанул Хьюэлбейном. Клинок отскочил от его шлема, отрубив крыло орла. И тут же мы были притиснуты один к другому напиравшими сзади людьми.
– Давите их! – прокричал Горфиддид и плюнул в меня. – Твой любовник шлюхи, – рычал он, перекрывая шум битвы, – прячется, пока ты сражаешься за него!
– Она не шлюха, лорд король, – ответил я и попытался высвободить Хьюэлбейн, чтобы ударить его, но меч застрял между телами и щитами окружавших нас бойцов.
– Она получила от меня много золота, – прохрипел Горфиддид, – а я не плачу женщинам, чьи ноги не разведены.
Разъяренный, я сделал выпад, желая поразить Горфиддида, но меч лишь скользнул по краю доспехов. Король расхохотался, снова плюнул в меня и быстро оглянулся, услышав ужасающий боевой клич.
Это началась атака ирландцев. Черные щиты Энгуса Макайрема, кидаясь в бой, всегда издавали пронзительный улюлюкающий вопль, словно предвкушая почти нечеловеческое удовольствие от предстоящей резни. И Горфиддид, предполагая, что черные щиты идут ему на помощь, воинственным жестом кинул на нашу крошечную стену щитов всю мощь своей армии. Несколько секунд люди из Повиса и Силурии напирали, ожидая подмоги от ирландцев, но вдруг из их задних рядов раздались короткие крики и протяжные стоны. Длинные черные копья ирландцев с легкостью протыкали тела, как бурдюки с водой. Не защищенные со спины люди Горфиддида валились один за другим.
Я увидел, как перекосилось от испуга и ярости лицо Горфиддида.
– Сдавайся, лорд король! – крикнул я, но его телохранители выступили вперед и принялись наотмашь рубить мечами, со свистом рассекая воздух.
Мне пришлось отчаянно защищаться, и было уже не до короля. Горфиддид исчез. Впрочем, Исса утверждал, что он был ранен. Галахад, стоя рядом со мной, отражал и сам наносил удары. И вдруг враги, как по волшебству, ослабили натиск, а потом и побежали. Наши люди, смешавшись с черными щитами, кинулись их преследовать. Мы гнали воинов Повиса и Силурии, как стадо овец, к тому месту, где поджидали их всадники Артура. Я искал Гундлеуса и мельком заметил его, окровавленного, заляпанного грязью, в толпе убегавших и тут же потерял из виду.
Много смертей видела долина в тот день, но сейчас здесь происходила настоящая резня. Артур попытался остановить кровавое пиршество, но ничто уже не могло противостоять выплеснувшейся наружу безудержной дикости. Его всадники носились в гуще обезумевшей толпы, как мстившие боги, а мы преследовали и рубили метавшихся и уже не помышлявших о защите врагов. Многие из них успели добежать до реки и пытались переправиться вброд, но остальные укрылись в деревне, где сумели снова выстроить стену щитов. Теперь уже наши осажденные враги оказались в окружении. Зловещий вечерний свет разлился по долине, последние солнечные лучи желтили верхушки деревьев. Кончался долгий кровавый день. Мы тяжело дышали, клинки наших мечей и наконечники копий были густо покрыты засыхавшей кровью.
Артур с мечом, таким же окровавленным, как и мой, устало соскользнул со спины Лламрей. Черная кобыла была белой от пены, ее бледные глаза широко раскрылись, а сам Артур казался обессиленным этим жутким сражением. Прорываясь к нам, он, по словам его товарищей, сражался как человек, в которого вселились боги. Но сейчас он как бы и не чувствовал себя победителем и, обнимая меня и Саграмора, с горечью произнес:
– Я обманул твои ожидания, Дерфель.
– Ты ошибаешься, лорд, мы выиграли.
И я указал мечом на горстку людей Горфиддида, которые сгрудились под знаменем с орлом вокруг их пойманного в ловушку короля. Здесь виднелось и поникшее знамя с изображением лисы Гундлеуса. Но ни одного из двух королей мне разглядеть не удалось.
– И все же я обманул ваши ожидания, – не успокаивался Артур. – Я не смог пробиться вовремя. Их было слишком много.
Эта неудача не давала ему покоя, потому что он знал, как близки мы были к поражению. Не имея сил пробиться сквозь плотную стену вражеских воинов, Артур вынужден был с отчаянием наблюдать, как нас безжалостно уничтожали. Помог не он, а ирландцы. И все же он был не прав. Победа принадлежала ему, потому что Артур, единственный в Думнонии и Гвенте, решился дать бой. Да, все пошло не так, как он задумал. Тевдрик не пришел на помощь, а тяжелые военные лошади Артура завязли в неколебимой стене щитов Гундлеуса. Но смелость и напор всадников Артура все же решили исход битвы в нашу пользу. Конечно, вмешался и Мерлин, но его целью вовсе не была наша победа. К победе стремился именно Артур. Пусть он обвинял себя, считая такую победу неудачей. Но это был Лугг-Вейл, та победа, которая сделала его подлинным правителем Британии, победа, воспетая поэтами. Она сотворила Артура – песенного героя, на которого в эти темные годы молились. Его, которого возвеличила наша кровавая битва.
Сегодня уже забыли, сколь трудной и зыбкой была победа, но история сглаживает неудачи победителей, делая их великими героями, а тогда власть Артура вовсе не была такой прочной и несомненной. Он правил Думнонией благодаря смерти Овейна и поддержке Бедвина, но с каждым годом появлялось все больше и больше претендентов на властвование страной, мечтавших удалить Артура. У Горфиддида были сторонники в Думнонии, и, да простит меня Господь, о поражении Артура молились многие христиане. Артура вынудили воевать, он должен был добыть победу или потерять все – и выиграл.
Артур подошел к Тристану и обнял его, потом приветствовал Энгуса Макайрема, ирландского короля Деметии, чьи воины решили исход битвы. Артур, как всегда, опустился перед королем на колени, но Энгус поднял его и заключил в медвежьи объятия. Я отошел и окинул взглядом долину. Все вокруг было завалено мертвыми телами, умиравшими лошадьми, исковерканными щитами, сломанными копьями. Пахло кровью. Кричали раненые. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким усталым. Оборванцы из ополчения Горфиддида прокрались на поле битвы и принялись грабить убитых и раненых, и я послал Кавана с копьеносцами отогнать негодяев. Черная туча воронов тянулась через реку, первые птицы уже рвали жадными клювами внутренности мертвецов. Хижины, которые мы подожгли утром, все еще дымились. Неожиданно предо мной возник образ Кайнвин, и посреди всего этого ужаса душа моя возликовала, вознеслась к небу, будто обрела невесомые белые крылья.
Я обернулся и увидел, как обнимаются Артур и Мерлин. Артур, казалось, расслабился и обмяк в объятиях друида, но Мерлин твердой рукой поддержал его и похлопал по спине. И они вдвоем направились в сторону вражеской стены щитов.
Навстречу им вышли Иорвет и Кунеглас. Принц был с копьем, но без щита. Экскалибур Артура покоился в ножнах. Опередив Мерлина, он приблизился к Кунегласу, пал на колени и склонил голову.
– Лорд принц… – начал он.
– Мой отец умирает, – не дал ему договорить Кунеглас. – Удар копья в спину сразил его.
Казалось, он обвинял Артура в коварстве, но ведь каждому известно, что бегущие люди часто умирают от ударов в спину.
Артур стоял на одном колене. В первое мгновение он словно бы не знал, что ответить Кунегласу, но потом поднял на него спокойный взгляд.
– Можно мне увидеть короля? – спросил он. – Я обидел твой дом, принц, оскорбил вашу честь и, хотя никому не желал зла, готов просить прощения у твоего отца.
Теперь настала очередь Кунегласа смутиться. Он поколебался, потом пожал плечами и указал на свою стену щитов. Артур поднялся и бок о бок с принцем двинулся к умиравшему королю Горфиддиду.
Я хотел остеречь Артура от опрометчивого шага, но, прежде чем успел крикнуть, моего лорда уже поглотила темная гуща врагов. Я пытался представить разговор Горфиддида с Артуром и понимал, что поверженный король выплюнет ему в лицо те самые оскорбления, которые бросал мне. Горфиддид был не из тех, кто хотя бы на смертном одре прощает своих врагов. Он не упустит последнего удовольствия уязвить Артура. Саграмор соглашался со мной, и мы оба с болью и мукой наблюдали, как Артур вышел из вражеского окружения с таким же темным и мрачным лицом, как зев Пещеры Круахана. Саграмор шагнул ему навстречу.
– Он врал, лорд, – тихо произнес нумидиец. – Он всегда врал.
– Знаю, что он врал, – ответил Артур, и лицо его перекосилось. – Но даже ложь иногда трудно слушать и невозможно забыть. – Вдруг гнев захлестнул его, он выхватил Экскалибур и с дикой яростью вперился в ряды окруженных врагов. – Кто-нибудь желает драться, защищая ложь своего короля? – прокричал он и принялся вышагивать взад и вперед вдоль шеренги. – Есть среди вас такой смельчак? Всего лишь один, с чьей смертью умрет и эта ложь? Или я прокляну душу вашего короля и он будет вечно блуждать в бесконечной тьме! Выходите и деритесь! – Он в бешенстве начал молотить Экскалибуром по выставленным щитам. – Деритесь! Трусы! – Его ярость была ужасной. – Именем богов, – кричал он, – провозглашаю вашего короля вруном, ублюдком, существом без чести!
Он плевал в них, неистовствовал, а потом судорожно стал расстегивать ремни нагрудной пластины. Ему удалось содрать пряжки на плечах, но разорвать прочные завязки на талии не получалось, и кожаная защитная пластина нелепо повисла впереди, будто фартук кузнеца.
– Я дерусь без доспехов! Без щита! Выходите и сражайтесь со мной! Докажите, что ваш ублюдочный король, торговец шлюхами, говорит правду! Никто не готов? – Ярость владела им, туманила разум. Из него, казалось, выплескивался гнев богов, и мир готов был сжаться от страха. Он снова плюнул. – Вы – жалкие шлюхи!
Из глубины вражеских рядов выдвинулся Кунеглас. Артур воспрянул.
– Ты, щенок? – Он устремил острие Экскалибура на Кунегласа. – Ты будешь драться за эту мерзкую кучу подыхающей грязи?
Кунеглас, как и все вокруг, был явно ошеломлен этой неудержимой яростью, но из стены щитов он вышел безоружным и в трех шагах от Артура опустился на колени.
– Мы в твоей милости, Артур, – проговорил он.
Артур замер. Тело его было напряжено, вся тяжесть сражения и только что пережитой ярости кипели внутри этого человека, и на какую-то долю секунды я испугался, что вот-вот засвистит Экскалибур и покатится срубленная голова Кунегласа. Принц посмотрел на Артура:
– Теперь я король Повиса, лорд Артур, но отдаюсь на твою милость.
Артур закрыл глаза и слепым движением сунул Экскалибур в ножны. Отвернувшись от Кунегласа, он открыл глаза, медленно обвел взглядом ряды своих копьеносцев, и я увидел, что безумие покинуло его. Гнев все еще сотрясал Артура, но ему удалось взять себя в руки, и уже спокойным голосом он попросил Кунегласа встать. Затем Артур призвал своих знаменосцев, и слова его зазвучали под величавой сенью дракона и медведя.
– Вот мои условия, – сказал он, в тишине голос его донесся до каждого. – Я требую голову короля Гундлеуса. Он слишком долго носит ее, а убийца матери моего короля должен быть отдан правосудию. Получив это, я прошу только о мире между королем Кунегласом, моим королем и королем Тевдриком. Я желаю мира между всеми бриттами.
Ответом ему была оглушительная тишина. Артур стоял на этом усеянном трупами поле победителем. Его воины убили вражеского короля и пленили наследника Повиса, и он имел право потребовать королевский выкуп за жизнь Кунегласа. Но Артур ничего, кроме мира, не просил.
Кунеглас нахмурился.
– А как же мой трон? – выдавил он.
– Твой трон принадлежит тебе, лорд король, – просто сказал Артур. – Чьим же еще он может быть? Прими мои условия, лорд король, – и ты свободен. Займи свой трон по праву.
– А трон Гундлеуса? – не унимался Кунеглас, полагая, что Артур намерен взять себе Силурию.
– Он ни твой, ни мой, – твердо проговорил Артур. – Мы вместе выберем того, кто достоин согревать его. Как только Гундлеус умрет, – зловеще добавил победитель. – Где он?
Кунеглас указал в сторону деревни:
– В одном из строений, лорд.
Артур обратился к поверженным копьеносцам Повиса.
– Эта война не должна была начаться! – прокричал он. – Она велась по моей вине, я признаю это и заплачу не золотом, а своей жизнью. Принцесса Кайнвин может требовать от меня любую плату. Но теперь я прошу только одного – будем союзниками! Каждый день являются все новые орды саксов, чтобы захватывать нашу землю, уводить наших женщин. Мы должны сражаться против них, а не биться друг с другом. Я прошу вашей дружбы и в знак моей искренности оставляю вам ваши земли, ваше оружие и ваше золото. Это ни моя победа, ни ваше поражение. – Он обвел рукой дымящееся пространство долины. – Это мир. Я прошу мира и только одну жизнь. Жизнь Гундлеуса. – Он повернулся к Кунегласу и понизил голос: – Жду твоего решения, лорд король.
Друид Иорвет подскочил к Кунегласу, и они стали о чем-то оживленно переговариваться. Никто, казалось, не поверил миролюбивой речи Артура, потому что обычно победившие полководцы не были столь великодушны. Выигравшие битву требовали выкупа, золота, земли, рабов. Артур не требовал ничего. Он просил только дружбы.
– А как же Гвент? – спросил Кунеглас. – Чего захочет Тевдрик?
Артур изобразил человека, внимательно озирающего долину.
– Я не вижу ни одного посланца Гвента. Ни единого воина, лорд король. Если человек не принимал участия в битве, он не может принимать участие и в соглашении после нее. Но я готов подтвердить тебе, лорд король, что Гвент страстно желает мира. Король Тевдрик не станет просить ничего, кроме твоей дружбы и дружбы моего короля. Дружбы, которую мы оба обязуемся не нарушать.
– И я смогу свободно уйти, если торжественно поклянусь в этом? – недоверчиво спросил Кунеглас.
– Когда пожелаешь, лорд король, хотя я попрошу твоего разрешения прибыть к вам в Кар-Свос для дальнейших переговоров.
– И мои люди могут уйти? – все еще не верил до конца Кунеглас.
– Со своим оружием, своим золотом, своими жизнями и с моей дружбой, – ответил Артур.
Он и в самом деле считал, что эта битва – последняя, в которой бритты сражались между собой. Однако, заметил я, он очень умело и осторожно избегал упоминания о Ратэ. Это могло и подождать.
Кунегласу предложение Артура все еще казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Но вдруг, вспомнив, вероятно, свою былую дружбу с Артуром, он улыбнулся:
– Ты получишь мир, лорд Артур.
– На одном, последнем условии, – неожиданно резко, но так, чтобы слышали его только стоявшие рядом, произнес Артур. Кунеглас обеспокоенно ждал. – Подтверди мне, лорд король, – сказал Артур, – клятвенно и своей честью, что перед смертью твой отец лгал мне.
Мир зависел от ответа Кунегласа. Он побелел и отшатнулся, словно раненый зверь. Затем заговорил:
– Моего отца никогда не заботила правда, лорд Артур, ему были важны лишь те слова, которые помогали достичь цели. Мой отец был лгуном, клянусь.
– Тогда у нас мир! – воскликнул Артур.
Только единожды я видел его более счастливым, чем в то мгновение. Это было тогда, когда он женился на Гвиневере. Но сейчас, окутанный чадом и дымом только что выигранной битвы, он выглядел почти таким же радостным, как на той цветочной поляне у реки. Он получил то, чего так страстно желал, – мир.

* * * 

На север и на юг, в Кар-Свос и в Дурноварию, в Магнис и Силурию – во все стороны полетели вестники. Лугг-Вейл пропах кровью и дымом. Многие раненые умирали там, где их сразил меч или копье. Всю ночь слышались жалобные стоны умиравших, а живые жались к кострам и толковали о волках, кравшихся с холмов на ужасное пиршество.
Артур выглядел немного смущенным грандиозной победой. Теперь он, боясь даже себе признаться, превратился в правителя всей Южной Британии, ибо не нашлось никого, кто посмел бы выступить против его пусть потрепанной в ужасной битве, но все еще грозной армии. Заботы одолевали его. Надо было переговорить с Тевдриком, послать копьеносцев на границу с саксами, и отчаянно хотелось поскорей донести добрую весть до Гвиневеры. И все это время его окружали просители, клянчившие благосклонности, земель, золота, чинов. Кроме того, Мерлин напоминал ему о Котле, Кунеглас толковал о саксах Эллы, а сам Артур стремился поговорить о Ланселоте и Кайнвин, в то время как Энгус Макайрем требовал своей доли – земель, женщин, золота и рабов из Силурии.
Я просил этой ночью только об одном, и Артур исполнил мое желание.
Он отдал мне Гундлеуса.
Король Силурии укрылся в маленьком приделе большого храма, построенного римлянами. Храм был возведен из камня, и, кроме грубого отверстия над фронтоном для выхода дыма да единственной двери, ведущей во двор конюшни, в нем не было ни одной даже малейшей щели или окошка. Гундлеус попытался ускакать, но его лошадь сразил один из всадников Артура, и теперь, забившись в каменный склеп, словно крыса в нору, король ожидал своей участи. Горстка верных ему силурских копьеносцев охраняла вход в храм, но и они убежали, как только из темноты возникли мои воины.
Только Танабурс еще стоял на страже освещенного пламенем костра храма, он сотворил небольшую призрачную преграду, воткнув две только что отрубленные головы на торчавшие по обе стороны двери шесты. Как только в полутьме засверкали наконечники наших копий, друид поднял посох, увенчанный полумесяцем, и принялся выкрикивать проклятия. Он призывал богов на наши души, и вдруг вопли его оборвались.
Друид онемел, когда услыхал, как Хьюэлбейн с угрожающим царапаньем выдвигается из ножен. При этом звуке он стал вглядываться во тьму и, когда в приближающихся фигурах узнал меня и Нимуэ, заверещал, как заяц, попавший в когти дикой кошки. Он знал, что я имею право завладеть его душой, и трусливо юркнул в двери храма. Нимуэ ногой презрительно отбросила шесты с отрубленными головами и вошла вместе со мной внутрь. Она держала обеими руками меч. Мои люди остались ждать снаружи.
Храм когда-то был посвящен некоему римскому богу, но теперь здесь обитали боги бриттов, во имя которых и были сложены у стен горы черепов. Темные провалы мертвых глазниц слепо глядели на два костра, освещавшие высокий узкий зал, посреди которого Танабурс сотворил защитный круг из желтых костей. Теперь он стоял в этом кругу, распевая заклинания. Позади него, на фоне дальней стены, в глубине низкого, закапанного почерневшей кровью алтаря, стоял с обнаженным мечом Гундлеус.
Танабурс в вышитом одеянии, заляпанном грязью и кровью, выпрямился во весь рост и, потрясая посохом, швырял мне в лицо проклятия. Он проклинал меня водой и огнем, землей и воздухом, камнем и плотью, росой и лунным светом, жизнью и смертью, но ни одно из заклятий не могло преградить мне путь. Я медленно приближался к нему, сопровождаемый Нимуэ, облаченной в когда-то белое, а теперь посеревшее от пыли платье. Танабурс выплюнул последнее проклятие и остервенело сунул посох мне прямо в лицо.
– Твоя мать жива, сакс! – завопил он. – Твоя мать жива, и ее жизнь принадлежит мне. Ты слышишь меня, сакс? – Древнее его лицо, освещенное языками пламени от двух костров, было искривлено зловещей улыбкой, а глаза, в которых играли огненные блики, казались красными и дикими. – Ты слышишь меня? – опять крикнул он. – Душа твоей матери принадлежит мне! Я спаривался с ней, чтобы завладеть ее душой! Мы становились двуспинным зверем, и я пускал ей кровь, чтобы присвоить ее душу. Дотронься до меня, сакс, и душа твоей матери отправится к огнедышащим драконам. Ее раздавит земля, она сгорит в воздухе, захлебнется водой и навсегда будет проклята болью. И не только ее душа, сакс, но и душа каждого живого существа, исторгнутого чреслами этой женщины! Я вылил ее кровь на землю, сакс, и вложил свою силу ей в живот. – Он жутко захохотал и поднял посох к почерневшим балкам потолка. – Дотронься до меня, сакс, и проклятие отнимет у нее жизнь, а вместе с ее жизнью и твою. – Он опустил посох и вновь устремил его острие в меня. – Но стоит тебе отпустить меня, ты и она будете жить.
Я остановился. Черепа не сливались в единый круг заклятия, и все равно от них исходила неведомая пугающая сила. Я ощущал эту отторгающую меня силу, будто чьи-то невидимые крылья взмахами отгоняли меня прочь. Никак не решался я переступить линию круга черепов, ступить во владения богов, разрушить то, чего не в силах был вообразить и понять. Танабурс почувствовал мою неуверенность и торжествующе улыбнулся.
– Твоя мать принадлежит мне, сакс, – уже успокоенно промурлыкал он. – Ее душа, кровь и тело – мои, и это делает и тебя моим, потому что ты был рожден из крови и боли моего тела. – Он взмахнул посохом и рогом полумесяца коснулся моей груди. – Отвести тебя к ней, сакс? Она знает, что ты жив, и лишь два дня пути разделяют вас. – Он зло усмехнулся. – Ты принадлежишь мне, – снова завопил он, – весь мой! Я твоя мать и твой отец, твоя душа и твоя жизнь. Я стянул заклятием чрево твоей матери, и теперь ты мой сын! Спроси ее! – Он махнул посохом в сторону Нимуэ. – Она знает это заклинание.
Нимуэ не вымолвила ни слова. В то время, когда я замер, вперившись в пылающие глаза друида, она не отрывала мрачного взгляда от Гундлеуса. Я не мог заставить себя перешагнуть линию круга, завороженный потоком проклятий, угроз и заклинаний, но вдруг меня захлестнула волна болезненных воспоминаний о той давней и страшной ночи, будто все это произошло только вчера. Я вспомнил крики матери, во мне зазвучали слова ее обращенной к солдатам мольбы пощадить малолетнего сына. Я вспомнил, как смеялись копьеносцы, жестоко избивая ее древками копий, и передо мной возникла фигура хихикающего друида с зайцами и полумесяцем на платье, и в ушах моих загремели косточки, вплетенные в его волосы. Я вспомнил, как он поднял меня и приласкал, сказав, что этот младенец станет прекрасным подарком богам. Снова я переживал то, что чувствовал и видел тогда. Я звал свою мать, которая ничем не могла мне помочь, а меня несли сквозь две линии костров, где приплясывали воины и стонали женщины. Как бы со стороны я видел сейчас Танабурса, державшего меня высоко над головой и медленным шагом приближавшегося к краю ямы – черной пропасти, окруженной кострами, пламя которых высвечивало вымазанное кровью острие палки, торчавшей из тьмы ямы. Воспоминания змеями вползали в душу, и вновь и вновь вставали перед моим взором клочья плоти и кожи, свисавшие с палки, корчившиеся в мучительной агонии тела жертв, брошенных в эту яму смерти. И я вспомнил, как в отчаянии взывал к матери, когда Танабурс поднял мое слабое тельце к звездам и приготовился отдать в жертву своим богам.
– К Гофаннону! – прокричал он.
И завопила моя насилуемая солдатами мать, и в смертельном ужасе завизжал я.
– К Ллеуллау! – кричал Танабурс. – К Цернунну, к Таранису, к Суцеллосу, к Белу!
И, произнеся это последнее великое имя, он швырнул меня вниз, на острие роковой палки.
И промахнулся.
Моя мать пронзительно кричала, и я из глубины ямы слышал ее вопли, извиваясь, карабкаясь, перекатываясь через гору черепов Танабурса… и вдруг предсмертные крики матери превратились в заячий визг друида, услышавшего мой суровый возглас:
– К Белу!
Просвистел клинок Хьюэлбейна. Я не промахнулся. Хьюэлбейн рассек Танабурса наискось от плеча до пояса. И так была ожесточена моя душа, что Хьюэлбейн прошел дальше через его тощий живот, вывалив наружу смердящие кишки, и тело друида распалось надвое, как трухлявый пень, и все это время из меня вырывался какой-то невероятный пронзительный детский визг, протяжный вопль ребенка, падающего в яму смерти.
Круг из черепов наполнился кровью, а мои глаза были полны слез, когда я вперил ненавидящий взгляд в короля, который убил ребенка Раллы и мать Мордреда, короля, изнасиловавшего Нимуэ и забравшего у нее глаз. Вспомнив и эту боль, я сжал рукоять Хьюэлбейна обеими руками, стряхнул с клинка ошметки зловонных кишок и перешагнул через тело друида, неся смерть Гундлеусу.
– Он мой! – крикнула мне Нимуэ. Она сорвала повязку с глаза, пустая глазница злобно алела в свете языков пламени. Улыбаясь, она прошла мимо меня. – Ты мой, – почти ласково мяукнула она, – весь мой.
И Гундлеус истошно завопил.
Наверное, в ином мире услышала этот вопль Норвенна. Теперь она знала, что ее сын, ее малютка, рожденный суровой зимой, все еще остается королем.

Послесловие

Неудивительно, что артуровский период в британской истории считается Темными веками, ибо мы ничего не знаем о тех событиях и живших в те годы людях. Мы даже не можем быть уверены в самом существовании Артура, хотя ради справедливости надо заметить, что некий великий герой Британии, которого звали Артуром (или Артуриусом), действительно сдерживал натиск саксов в начале шестого века нашей эры. Подобная история была описана в вышедшем около 540 года труде Гилдаса «De Excidio et Conquesti Britanniae» – «О погибели Британии», и мы могли бы признать, что подобная работа – вполне авторитетный источник, но, увы, Гилдас даже не упоминает Артура, и этот факт радует тех, кто оспаривает само существование легендарного короля.
И все же есть несколько ранних свидетельств реальности существования Артура. Где-то в середине шестого века, как раз в то время, когда Гилдас писал свою историю, согласно сохранившимся записям, появилось удивительно много мужчин по имени Артур. Это позволяет предположить, что возникла повальная мода называть сыновей в честь известного и могущественного человека. Такое свидетельство не менее интересно, чем самое раннее упоминание об Артуре в литературных источниках, как, например, несколько строк в великой эпической поэме «Y Gododdin» – «Гододдин», созданной около 600 года нашей эры в ознаменование битвы между северными бриттами («вспоенной хмельным медом ордой») и саксами. Впрочем, многие ученые считают, что упоминание об Артуре – гораздо более поздняя вставка.
После этого сомнительного упоминания в «Y Gododdin» нам пришлось ждать еще две сотни лет, пока не появилось новое историческое свидетельство в пользу версии о существовании Артура. Правда, брешь в два столетия слегка ослабила эффект достоверности. И тем не менее следует упомянуть Ненния, который написал историю бриттов конца восьмого века, уделив при этом значительное место Артуру. Знаменательно, что Ненний ни разу не назвал его королем, а скорее описывает Артура как Dux Bellorum, то есть Вождя Битв, – титул, который проще перевести словом «военачальник». Ненний, безусловно, использовал древние народные сказания, которые служили богатым источником для всех историй об Артуре. Эти сказания достигли своего апогея в двенадцатом веке, когда два писателя в разных странах одновременно сотворили из Артура героя всех времен. В Британии Гальфрид Монмутский написал восхитительную и таинственную «Historia Regum Britanniae» – «Историю британских королей», а во Франции поэт Кретьен де Труа воспел Ланселота и Камелот. Камелот может быть и чистым вымыслом (или же искаженным римским названием Колчестера – Камулодиум), но при этом Кретьен де Труа явно пересказывает мифы бриттов, которые, как и уэльские народные сказки, напитавшие историю Гальфрида, могли сохранить подлинные воспоминания о древнем герое. Затем, уже в пятнадцатом веке, сэр Томас Мэлори написал «Смерть Артура», эта книга и стала основой яркой легенды об Артуре, со Священным Граалем, круглым столом, проворными служанками, могущественными колдунами и волшебными мечами.
Вряд ли возможно распутать до конца эту закосневшую в традиции великолепную легенду и выудить из нее правду об Артуре, но многие пытались и, без сомнения, будут пытаться снова и снова. Одни считают, что Артур был родом из Северной Британии, другие представляют его жителем Эссекса, а третьи утверждают, что он был уроженцем сельских мест на Западе. В одной из недавних работ Артура уверенно отождествляют с уэльским правителем шестого века по имени Овейн Ддантгвин, но, как тут же отмечают авторы, «нет никаких сведений об Овейне Ддантгвине», а потому их предположения остаются беспочвенными.
Камелот помещали всюду – в Карлисле, Винчестере, Южном Кэдбери, Колчестере и в дюжине других мест. Мой выбор, конечно же, произволен, но держится на том, что все равно ни одного достоверного ответа не существует. Я дал Камелоту вымышленное название Кар-Кадарн и расположил его в Южном Кэдбери, в Сомерсете, не потому, что полагаю, будто это именно то место (хоть и не утверждаю обратного), но потому, что знаю и люблю эту часть Британии. Каждый из нас, из любопытства роясь в архивах, может наткнуться на свидетельства о том, что человек по имени Артур жил примерно в пятом или шестом веке, был великим полководцем, никогда не имел королевского титула и сражался против ненавистных саксов.
Мы мало знаем о самом Артуре, но можем почерпнуть немало сведений о тех временах, когда он, по нашему предположению, жил. Британия пятого – шестого веков была, наверное, ужасным местом. Защищавшие Британию римляне ушли в начале пятого века, и латинизированные бритты оказались в кольце врагов-варваров. С запада наступали близкие кельтские родственники бриттов – дикие ирландцы, которые захватывали земли и рабов. С севера угрожали странные обитатели Шотландского высокогорья, всегда готовые к разрушительным набегам. Но ни одного из этих врагов бритты так не боялись, как саксов, которые не просто грабили захваченные земли, но и оседали на них. Так они захватили Восточную Британию, а впоследствии внедрились в сердце Британии и переименовали ее в Англию.
Бритты, встретившись с таким грозным врагом, оказались слишком разрозненными. Отдельные королевства тратили на борьбу друг с другом столько же сил, сколько и на противостояние вторгшимся ордам саксов. Кроме того, бритты были разделены и идеологически. Римляне оставили крепкое наследство в виде законов, ремесел, науки и религии, но этому противостояло множество мелких местных традиций, во время римской оккупации жестоко подавлявшихся, однако так полностью и не исчезнувших. И главным среди этих традиций и верований был друидизм. Римляне пытались уничтожить его из-за британского (а значит, антиримского) национализма и насадить вместо него запутанный клубок из других религий, в том числе, естественно, и христианство. Христианство, согласно мнению ученых, было широко распространено в постримской Британии (хотя это не было христианством в нашем понимании); наряду с ним существовало и язычество, в особенности в сельской местности (слово «язычник» происходит от латинского «сельский житель»). И когда Римское государство рухнуло, мужчины и женщины должны были вновь собирать старую веру по соломинке.
Один из современных ученых предположил, что христианство было лояльно по отношению к остаткам друидизма и что две веры мирно уживались. Однако терпимость никогда не была сильной стороной церкви, и я сомневаюсь в безоблачном сосуществовании двух верований. Мое мнение таково: артуровскую Британию столь же яростно терзали религиозные, политические разногласия, как и вторжения на ее землю вражеских орд. Со временем, конечно, в историях об Артуре стала преобладать христианская точка зрения, выразившаяся и в одержимости идеей Святого Грааля, хотя, по чести говоря, сильно сомневаюсь, что Артуру была известна некая чаша для причастия. И все же легенды о поисках Грааля не могли быть лишь поздними фальсификациями, ибо они обладают разительным сходством с популярными кельтскими народными сказками о воинах, ищущих волшебные котлы. На эти языческие истории, как и на все легенды об Артуре, поздние христианские авторы нанесли свой собственный благочестивый лоск, погребая таким образом более раннюю артуровскую традицию, которая теперь проглядывает лишь в некоторых очень древних и темных житиях кельтских святых. Эта традиция, что удивительно, рисует Артура разбойником и врагом христианства. Кельтская церковь, кажется, не любила Артура, и жития святых объясняют это тем, что он изъял деньги церкви, чтобы оплатить ими свои военные затеи. Вот почему Гилдас, церковник и самый близкий по времени к Артуру историк, отказывается признать его заслуги в британских победах, которые на какой-то период отсрочили завоевание Британии саксами.
В существование священного терновника в Инис-Видрине (Гластонбери) можно поверить, если согласиться с легендой о том, что Иосиф Аримафейский принес святой Грааль в Гластонбери в 63 году нашей эры, хотя эта история возникла только в двенадцатом веке, а потому я сознаюсь, что включение терновника в сюжетную канву «Короля Зимы» – всего лишь одно из многих преднамеренных допущений. Начиная эту книгу, я был полон решимости исключить любые домыслы, в том числе и красоты Кретьена де Труа, но такая принципиальная стерильность предполагала и исключение Ланселота, Галахада, Экскалибура и Камелота, не говоря уже о таких фигурах, как Мерлин, Моргана и Нимуэ.
Существовал ли Мерлин? Свидетельства о его жизни еще менее определенны, чем о жизни Артура, и уж совсем неправдоподобно, чтобы оба эти человека жили в одно время, и все же они неразделимы, и мне показалось невозможным обойтись в повествовании без Мерлина. Многих допущений, конечно, нетрудно было бы избежать, но тогда у Артура в пятом веке не могло быть посеребренных доспехов и средневековой пики. У него не было бы круглого стола, хотя его воины (рыцари) часто на кельтский манер пировали, усевшись кругом. Его замки были бы возведены из земли и дерева, а не из камня, и я сомневаюсь, увы, что какая-нибудь таинственная и прекрасная ручка в белой парче вдруг высунулась из морской пучины, подхватила его меч и унесла в вечность, хотя почти наверняка существовал обычай кидать в озеро как приношение богам оружие умершего великого полководца.
Большинство имен действующих в книге лиц выужены из летописей пятого и шестого веков. Но о людях с этими именами мы не знаем ничего, как и совсем немного знаем о послеримских королевствах Британии, вплоть до того, что современная история не может достоверно подтвердить их количество да и сами названия. Думнония существовала, Повис – тоже, а наш повествователь Дерфель (так произносится на уэльский манер имя Дервель) отождествляется в некоторых древних хрониках с одним из воинов Артура, ставшим впоследствии монахом, однако ничего больше мы о нем не знаем. Другие, например епископ Сэнсам, несомненно, существовали и сегодня почитаются как святые, хотя, кажется, от этих ранних святых требовалось совсем немного добродетели.
«Король Зимы» – история о Темных веках, в которой легенда и воображение возмещают недостаток подлинных исторических сведений. Только в одном мы можем быть совершенно уверены – в широком историческом фоне: Британия, в которой все еще остаются римские города, римские дороги, римские виллы и некоторые римские обычаи, но в то же время Британия, разваливающаяся от внешних вторжений и внутренних гражданских усобиц. Некоторые бритты уже забыли о сражениях и осели в Арморике, Бретани, что и объясняет постоянное перенесение артуровских историй именно в ту часть Франции. Но для тех бриттов, что остались на своем родном острове, это были годы отчаянных поисков спасения – в противостоянии и духовном, и военном. В эти несчастные земли пришел человек, который пусть на время, но отразил вражеское нашествие. Этот человек – мой Артур, великий полководец и герой, который сражался против превосходящего его силами врага с таким успехом, что и пятнадцать столетий спустя даже враги чтят его память и благоговеют перед его именем.